Питер Уоттс 
Революция в стоп-кадрах

Подсолнухи – 

Питер Уоттс
Революция в стоп-кадрах

Peter Watts 
HOTSHOT 
THE FREEZE-FRAME REVOLUTION 
GIANTS 
ISLAND 

Copyright © 2018 by Peter Watts
© Николай Кудрявцев, перевод, 2021
© Владислав Женевский, перевод, 2016
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2021
“Grav Profile” © 2018 by Peter Watts
© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Отчаянная

«Пойми: ты сама должна сделать выбор».
Они постоянно говорили, что я могу уйти. Говорили, когда тянули астероиды за Марс; и снова, когда зарылись в камни, как стальные термиты, бурили там пещеры и туннели, создавали леса, трюмы и системы жизнеобеспечения, рассчитанные на срок эксплуатации больше, чем у Солнца. Особенно не унимались после фиаско с L4, когда во время тестирования сингулярность сорвалась с цепи. Никто даже не заикался об отмене проекта – хотя магия, на которой он зиждился, только что съела половину фабричного уровня вместе с четвертью пропульсивной группы – но в результате трагедии АДОН, кажется, решила, что напомнить нам о выходе будет особенно важно.
«Это твое решение. Никто не примет его за тебя».
Я смеялась им в лицо, как только достаточно выросла и поняла всю иронию. Нас тренировали и корректировали для миссии еще до нашего рождения: моих родителей растили так же тщательно, как и меня. За тридцать лет до зачатия я была обречена на путешествие к звездам. Я хотела отправиться в путь, я была так сконструирована; и никакого другого способа жить не знала.
И тем не менее. Мы же цивилизованное общество, разве нет? У нас не забривают людей против их воли, пусть саму концепцию «воли» уже лет сто как считают смехотворной. Мне дают столько возможностей уйти, так как потом отказаться не получится, а полет будет настолько долгим, что времени на сожаления хватит преизрядно. Как только «Эриофора» отправится в путь, дороги назад не будет.
Так что только я могу принять это решение. Только так они будут ни в чем не виноваты.
Восемнадцать лет муштры, оболванивания и сопротивления, почти два десятилетия я то принимала свою участь, то боролась с ней, и все же, полагаю, они не ожидали такого ответа, когда в последний раз открыли этот нужный всем аварийный люк.
«Ты точно уверена?»
– Дайте мне пару месяцев, – сказала я. – Я вам сообщу.

Может, нас и сконструировали для звезд. Сконструировали веселиться в одиночестве, а все плейстоценовые социальные схемы укротили, подрезали и просеяли до основания. Мы родились из племени, но были созданы покинуть его, даже не оглянувшись напоследок. По проекту я могу скучать лишь по горстке людей, а их всех отправят со мной, в глубокий космос.
А вот по Солнечной системе я буду путешествовать одна. Этот полет мне придется совершить в одиночестве. Всего-то небольшой транзит, мгновение ока по сравнению с путешествием, маячащим на горизонте. И все равно по какой-то причине мне хочется попрощаться.
Я едва успеваю на уходящий шаттл. Все верчу в голове возможные сценарии: что я скажу, что – он, какой контраргумент лучше всего выбрать в ответ на его доводы, – а расстояние уменьшается, Луна сжимается за кормой, а прямо впереди расширяется розетта, словно передо мной жонглирует сам Господь Бог. Горы в космосе. Иззубренные крохотные мирки из никеля, железа и кровоточащего базальта, детали поверхности то появляются, то исчезают, пока планетки неторопливо вращаются с массивной торжественностью: посадочные площадки и стыковочные шлюзы; двигатели размером с города, созданные лишь ради нескольких часов раскаленной добела тяги; огромная беззубая пасть перед каждым кораблем, глотка, способная проглотить робкие сингулярности, которые и будут вести нас вперед, когда реактивные движки остынут и умрут.
По левому борту проплывает «Крестовик», его отвесный утес так близко, что, кажется, можно потрогать. По правому – «Мастофора». «Эриофора» не проплывает: она растет прямо передо мной, ее скалистое серое лицо затмевает звезды.
Мы пристыковываемся.

Яспрашиваю Шимпа, где находится Кай: машина кидает прозрачную карту по местному линку и зажигает искорку в лесах. Кай сидит там, как тень в сумерках, чуть ли не парит в слабой гравитации, его озаряет лишь тусклая галактика в синем смещении, галактика биолюминесцентной растительной жизни.
Когда я приближаюсь, он кивает, но не поворачивается.
– Продуктивность на шестьдесят процентов. Если надо, можем отчаливать прямо сейчас. Кислород не кончится.
– Людям нужен не только воздух, – напоминаю я ему.
Он не спорит, хотя понимает, к чему я клоню.
Какое-то время мы сидим молча, задумавшись посреди леса из ветвящихся скелетных рук, тонких и хилых пальцев, увесистых бурдюков, мерцающих чахлым светом от симбиотических бактерий. Я с семи лет могла отбарабанить все цифры об объемах, люменах и интенсивности метаболизма, но где-то глубоко в подкорке по-прежнему отказываюсь верить, что эта тусклая подземная система сможет продержать нас хотя бы неделю, не говоря уж о путешествии до конца времен. Фотосинтез под звездным светом. Только и всего. Тут же и муравью не хватит.
Правда, муравьи свой кислород в запас не списывают. Хватит и звездного света, если за тысячу лет дышишь только одну неделю.
– Ну что, – говорит Кай. – Решила повеселиться на Солнце?
– О да.
– Три месяца. Сто пятьдесят миллионов километров. И все ради дешевого фокуса.
– Два максимум. В зависимости от цикла. И дело не в фокусах, ты и сам прекрасно об этом знаешь.
Он качает головой:
– Что ты пытаешься доказать, Сандей?
– Что они правы. Что я могу уйти, если захочу.
– Ты пытаешься это доказать всю свою жизнь. Ты могла уйти уже миллионы раз. Но факт в том, что ты не хочешь.
– Дело не в том, чего я хочу. А в том, что случится, если откажусь.
И тут я понимаю. «Ты боишься, что моя безумная затея сработает. Боишься, что сейчас у меня все получится».
Его силуэт двигается рядом со мной. Свет от ближайшего фотофора падает Каю на скулу.
– Иногда тела начинают… просто действовать, ну, сама понимаешь. А люди внутри даже не могут сказать почему. Говорят, в них словно кто-то вселился. Синдром чужого тела, – он тихо фыркает. – Свобода воли, как же. Скорее ровно наоборот.
– Это не ТКМС. Это…
– Ты заходишь с одной стороны, нечто иное выходит с другой, но что это доказывает? Если, конечно, хоть что-то выйдет, – Кай решил увеличить количество сценариев. – Если предположить, что корабль не взорвется.
– Да ладно тебе. Как, по-твоему, они бы удержались на плаву, если бы отправляли людей на самоубийство?
– А они еще не так долго на плаву. Мы им когда движок продали, шесть лет назад? И они, наверное, год возились, крутили-вертели, заставляли его работать так, как не было предусмотрено…
Я говорю:
– Вот именно поэтому я и лечу туда.
Он только смотрит на меня.
– Откуда ты вообще знаешь об этом? Я же тебе никогда не говорила о том, что у меня на уме. Может, упоминала раз или два, что мне любопытно, когда они еще только купили прототип. И теперь я прилетаю сюда, а у тебя уже все доводы наготове. И хуже того, я знала, что ты так сделаешь, – я качаю головой. – Тебя не тревожит, что ты настолько предсказуемый?
– В общем, ты взболтаешь себе мозги, на какое-то время станешь настоящей криптограммой, и что это тебе даст? Если перетасовать колоду карт, они обретут свободу воли? Ты так считаешь? – Кай качает головой. – В эту хрень никто не верит уже сотню лет. Пока кто-нибудь не найдет нейрон, который включается сам по себе, мы все просто… будем реагировать и ничего больше.
– Значит, такое у тебя решение? Мы все детерминистские системы, и потому пусть начальство дергает нас за ниточки?
Он пожимает плечами:
– У начальства тоже есть ниточки.
– Но даже если я всего лишь перетасую колоду, что плохого побыть непредсказуемой в кои-то веки?
– Ничего. Я просто считаю, что не стоит принимать самое важное решение в своей жизни, бросив кости.
«Мне страшно, Кай, – вот что я хочу сказать. – Меня пугает одна мысль о жизни, нарезанной на такие тонкие полоски. И с каждой новой полоской мы будем на световые года отдаляться от дома и на целые столетия приближаться к тепловой смерти. И я хочу этого. Хочу так же, как и ты, но полет пугает меня, а еще больше пугает то, что я чувствую страх. Разве меня не сконструировали быть выше этого? Разве у меня не должно быть иммунитета к сомнению? Где еще они напортачили?»
– Считай это, – я тоже пожимаю плечами, – не знаю, пунктом из контрольной проверки перед полетом. Где-то между «синхронизировать поле смещения» и «упаковать зубную щетку». Чистая рутина. Что может пойти не так?
Даже по силуэту Кая видно, как он поморщился.
– Если не считать, что ты испаришься, упав на Солнце? Или в этом…
«…весь смысл?» Он не договаривает, но по неожиданному наклону головы я понимаю, что Кай смотрит на мои запястья. Думает, не решила ли я таким сложным способом смотать удочки, попытаться снова, уже без посторонних…
– Ты же не настолько глупый, – я наклоняюсь, целую его в щеку, а он не отодвигается. Уже прогресс. – Солнце погибнет задолго до того, как мы умрем. Мы переживем всю эту треклятую галактику.

АДМИНИСТРАЦИЯ ДИАСПОРЫ ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ
ОТДЕЛ ПСИХОЛОГИИ ЭКИПАЖА
ЗАПИСЬ ИНТЕРВЬЮ ПОСЛЕ ИНЦИДЕНТА

КОД ИНТ.: EC01-2113:03:24-1043
СУТЬ ИНЦИДЕНТА: враждебное физическое столкновение
СУБЪЕКТ: С. Азмундин, кор. «Эриофора», Ж, возраст: 7 (хрон), 13 (разв)
ИНТЕРВЬЮЕР: М. Савада, ОПЭ
НАБЛ/БИОТЕЛ: YZZ-284-C04
ПСИХОКОММЕНТАРИЙ: YZZ-284-D11

М. Савада: Две трещины в ребрах и сломанный нос. Если не говорить о подбитом глазе.
С. Азмундин: Не ожидали, да? Думали, что предусмотрели все на ближайшие десять миллионов лет, а не можете предсказать, как поведет себя ребенок через пять минут.
МС: Почему вы напали на Кая, Сандей?
СА: Что, не можете прочесть мои мысли?
МС: Он чем-то вас разозлил?
СА: Так что, выгоните меня?
МС: Сандей, вы этого хотите? Вы поэтому продолжаете так себя вести, провоцируете нас, хотите, чтобы мы вас исключили? Вы знаете, что можете уйти, если вам тут плохо. Вас никто не держит против вашей воли. Я знаю, что ваши родители будут счастливы увидеть вас снова. Удивлены, но… счастливы.
СА: Я не похожа на Кая. Я ни на кого из них не похожа.
МС: Это очевидно.
СА: Он такой, как все вы. Делает то, что ему говорят; ничего не спрашивает, если вы не хотите. А вам больше ничего не надо. Вам нужна кучка счастливых тупых роботов, которые будут строить милые тупые мосты всю свою жизнь, такую же счастливую и тупую. И я даже не понимаю, зачем мы вам нужны.
МС: Вы знаете зачем.
СА: Мы – запаска. Нас даже будить не будут, если только корабль не наткнется на что-нибудь непонятное и не сможет с ним справиться. Если ничего не случится, мы так и не очнемся.
МС: Случится. В таком долгом путешествии…
СА: А что если нет? Да и зачем мы вам в принципе нужны, почему не сделать машины такими же умными, как мы – или еще умнее, – а нас вывести за скобки?

ТИШИНА: 3 СЕК.

МС: Все не так просто. Машину побыстрее, это нормально. Побольше – нет проблем. Умнее, вот тут… Дело в том, что мы не можем предсказать со стопроцентной уверенностью, как будет действовать человек, хотя нам известны все переменные. А если построить нечто умнее человека, можно с уверенностью сказать, что оно взбунтуется и станет действовать по-своему, как только мы это запустим. И мы понятия не имеем, как оно поступит.
СА: Но люди тоже могут взбунтоваться и действовать по-своему.
МС: Люди более… стабильны. У нас есть биологические нужды, инстинкты возрастом в миллионы лет. Но…
СА: Ты хочешь сказать, что нас легче контролировать. А машину нельзя уморить голодом, чтобы она вела…
МС: Но да, Сандей, люди могут взбунтоваться и поступать по-своему. В этом весь смысл. И вот почему нам не нужна кучка счастливых тупых роботов, как вы выразились. Мы хотим, чтобы вы проявляли инициативу. Именно поэтому мы снисходительно относимся, когда кто-нибудь из вас проявляет не ту инициативу. Но только до определенного предела. Поэтому следите за собой, юная леди.

ТИШИНА: 5 СЕК.

СА: Это все?
МС: А должно быть что-то еще?
СА: Вы не станете наказывать меня? За Кая?
МС: Думаю, вы должны извиниться перед ним, если на то пошло. И это должно быть ваше решение. Но вы и Кай – да и каждая спора в программе – все вы должны сами вырабатывать динамику общения со своими товарищами по кораблю. Через пятьдесят тысяч лет мы не сможем вас наказывать.

ТИШИНА: 2 СЕК.

МС: Я бы так хотел увидеть, как ваши социальные системы эволюционируют со временем. Я бы так многое отдал, чтобы отправиться с вами.
СА: Вы… вы знали. Вы точно все знали.
МС: О чем?
СА: Что я изобью Кая. Вы хотели, чтобы я это сделала!
МС: Почему вы так говорите, Сандей? Зачем нам хотеть, чтобы вы напали на своего товарища?
СА: Понятия не имею. Может, он был плохим, и я была его наказанием. Может, вы захотели посмотреть, как наши «социальные системы эволюционируют со временем». А может, вам просто нравится, когда мы деремся.
МС: Уверяю вас, Сандей, никому из нас не нравится, когда…
СА: А может, вы даже не знаете, зачем вам это нужно. Вы же не такие, как мы, да? Мы легкие в обращении, вы нас так сконструировали. Вот почему вы знаете, как мы поступим. Но кто сконструировал вас? Никто. Вы случайны.

ТИШИНА: 3 СЕК.

СА: Вы свободны.

ПРОЧТИТЕ ВНИМАТЕЛЬНО 

ВЫ СОБИРАЕТЕСЬ ОТПРАВИТЬСЯ В ПУТЕШЕСТВИЕ, И ОНО ПРИВЕДЕТ ВАС К КОГНИТИВНОЙ АВТОНОМНОСТИ, КОТОРУЮ ВЫ НЕ ИСПЫТЫВАЛИ НИКОГДА ПРЕЖДЕ. ХОТЯ НЕКОТОРЫЕ КЛИЕНТЫ ОПИСЫВАЮТ СВОИ ПОГРУЖЕНИЯ В СОЛНЦЕ КАК «ЭКСТАТИЧЕСКИЕ», «РЕЛИГИОЗНЫЕ» И «ПРИНОСЯЩИЕ ГЛУБОКОЕ МОРАЛЬНОЕ УДОВЛЕТВОРЕНИЕ», КОРПОРАЦИЯ «ПРОМЫШЛЕННОЕ ПРОЗРЕНИЕ» НЕ ГАРАНТИРУЕТ ВАМ ПРИЯТНОГО ОПЫТА. МЫ ПРИНИМАЕМ НА СЕБЯ ЛИШЬ ОДНО ОБЯЗАТЕЛЬСТВО: ОБЕСПЕЧИТЬ ВАШ КОНТАКТ С ФИЗИЧЕСКИМ ОКРУЖЕНИЕМ, ПОЗВОЛЯЮЩИМ ВАМ ОСОЗНАТЬ СОБСТВЕННЫЙ МЫСЛИТЕЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС ТАК, КАК ВЫ НИКОГДА НЕ МОГЛИ. МЫ НЕ НЕСЕМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА СОДЕРЖАНИЕ ВАШИХ МЫСЛЕЙ ИЛИ ЗА ПОТЕНЦИАЛЬНУЮ ТРАВМУ, НАНЕСЕННУЮ ИХ ПОЯВЛЕНИЕМ. ЗАКЛЮЧАЯ ДАННЫЙ КОНТРАКТ, ВЫ НЕДВУСМЫСЛЕННО И ОДНОЗНАЧНО ОСВОБОЖДАЕТЕ КОРПОРАЦИЮ «ПРОМЫШЛЕННОЕ ПРОЗРЕНИЕ», А ТАКЖЕ ВСЕХ ЕЕ ПОСРЕДНИКОВ И ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ, ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ЛЮБОЕ НЕГАТИВНОЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ, КОТОРОЕ МОЖЕТ ВОЗНИКНУТЬ В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОЛУЧЕННОГО ОПЫТА.

Базовый лагерь похож на картошку, обернутую в фольгу, ее длина – примерно девятьсот метров, она висит неподвижно, запекаясь в точке Лагранжа внутри зоны Меркурия. По крайней мере, именно там она болтается, когда мы приближаемся для стыковки; мы едва успеваем взойти на борт, когда лагерь, вращаясь, отправляется к Солнцу, словно водолазный колокол, обреченный на погибель.
Они используют один из наших старых прототипов, смещающий двигатель с эксаграммовой квантово-петлевой дырой в сердце. Он не просто размазывает центр масс лагеря по внутренней червоточине; нет, один конец он оставляет позади точки Лагранжа, подвешивает массу Меркурия, как камень на струне. Трудно даже представить, сколько нужно энергии, чтобы стабилизировать такой тип затухания – но в наше лицо дышит Солнце, и тот же самый метаматериал, благодаря которому из картошки получается идеальный отражатель, может столь же легко превратиться в идеально черное тело, если команде понадобится топливо для производства антиматерии.
Нормальный способ рассовать старую технику по новым сосудам. Мы бы и сами выкинули такой трюк, если бы, конечно, смогли потащить за собой Солнце и какую-нибудь планетку.
Экскурсовод – долговязый филиппинец, он представился как Чито – встречает нас в воздушном шлюзе.
– Прежде чем мы отправимся дальше, давайте проверим загрузки; все уже получили архив с ориентировкой?
Я пингую файлы, их нам загрузили прямо в голову, пока мы спали, летя по внутренней системе: нейрофилософия и корпоративная история, космология Смолина, корональные петли и смерть детерминизма. Есть даже изящные спецификации чудотворной технологии – именно она дает возможность поцеловать Солнце и не сгореть – а также полосовых фильтров, пропускающих те самые магнитные поля, но отсеивающих жару и радиацию. (Спецификации, кстати, патентованные, насколько вижу. Нам раскрывают секреты, чтобы успокоить, но сотрут их по пути домой.)
Чито ждет, пока каждый покажет ему большой палец.
– Хорошо. Ознакомьтесь с ними до погружения. Когда мы откроем ставни, ваши инлеи работать не будут. Сюда.
Пока мы идем по туннелю, наш вес увеличивается; сначала с десяток пилигримов плывут, потом подскакивают, а потом лишь качаются на нетвердых ногах. Жилые отсеки лагеря вырезаны где-то в двадцати метрах от дыры, так что тут примерно с четверть «же», когда картошка припаркована. Когда пойдем вниз, будет раза в два меньше, в зависимости от того, как сильно растянут массу.
В вестибюле нас встречает мозг в шаре: крохотное яркое ядро в сумеречном гроте. У него есть свое собственное небольшое гравитационное поле, оно замедляет нас, тянет к себе, пока мы идем мимо к своим койкам. Мы собираемся вокруг него, как свита из орбитальных спутников.
Вблизи я вижу, что это не настоящий мозг. Нет полушарий, выраженных долей, древних лимбических подструктур, которые должны удерживать его на месте. Лишь морщинистый сгусток нейронов, сияющий изнутри: волны мыслей зримо прокатываются по нему благодаря какому-то флуоресцентному протеину, подклеенному в систему ради безвкусных спецэффектов.
У этого маленького отродья сверкает табличка: «Свободная воля. Единственный известный пример».
– Кроме нас, счастливчиков. Если, конечно, мы получим то, за что заплатили.
На сантиметр короче меня; коренастая, налысо бритая, альбинонордический тип.
– Агни Фальк, – говорит она, пингуя мне визитку: младший вице-президент глубоководной шахты на хребте Фарадея. Жительница умирающего фронтира, она все еще возится на дне океана, хотя небо забито астероидами и драгоценными металлами.
– Сандей, – я держу свои параметры и фамилию при себе. Я, конечно, не знаменитость. Возможно, моя судьба – отправиться в полет к границам вселенной, но в проекте пятьдесят тысяч человек, так что наша известность несколько размыта. И все равно, запустить поиск по имени можно за долю секунды, а мне не особо хочется отвечать на бесконечный поток вопросов о том, как это – расти спорой.
– Рада познакомиться, – говорит Фальк, протягивая руку. Чуть поколебавшись, я беру ее ладонь в свою. Она отводит глаза буквально на секунду, смотрит вниз, на наши ладони, замечает мой шрам, выглядывающий из-под рукава, но улыбается по-прежнему.
У сморщенного грейпфрута в ее черепе столько связей: со звуком, прикосновениями, проприоцепцией. Больше двух миллионов каналов только от одних глаз. Не как у этого сгустка в аквариуме. Он глухой, немой и слепой, никаких трубок, если не считать те, что переносят отходы и питательные вещества. Это просто масса нейронов, пара миллиардов мясных переключателей, зависших в стазисе, пока какой-нибудь внешний стимул не заставит их работать.
Я никакого стимула не вижу, подать сигнал на эту проводку невозможно. Но почему-то она активна. Сияние, переливающееся на поверхности, говорит о плененной внутри душе.
Ее нейроны искрятся, хотя в них никто не тыкает. Ты же их хотел увидеть, Кай. Вот они.
Фальк тоже смотрит на мозг:
– Интересно, как оно работает?
– Из-за новизны, – говорит пилигрим, стоящий в тени с другой стороны шара, индиец, судя по голосу. – Так мне рассказывали, по крайней мере. Особая комбинация квантовых полей, ничего подобного раньше вообще не существовало, и потому вселенная не может об этом вспомнить, ей приходится… импровизировать.
– Да это просто разводка, – отвечает какой-то скептик слева. – Могу поспорить, они запустили эту штуку перед нашим приходом. И со временем она отключится.
– Мы все со временем отключимся.
– Квантовые эффекты…
– Эфаптическая передача или вроде того.
– Но что оно делает? – спрашивает кто-то, и все сразу замолкают. – В смысле, это же свобода воли, так? Свобода воли делать что? Оно ничего не чувствует. Не может двигаться. Не знаю, эта штука больше походит на какой-то разумный йогурт или типа того.
Все смотрят на Чито.
– Не в этом смысл, – не сразу говорит тот. – А в демонстрации принципа.
Я снова перевожу взгляд на шар, на интерференционные узоры, извивающиеся на мясе. Странно, но в загруженном архиве эту штуку не показали. Может, компания подумала, что немного тайны нам не помешает.
В наши дни с тайнами напряженка.

АДМИНИСТРАЦИЯ ДИАСПОРЫ ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ
ОТДЕЛ ПСИХОЛОГИИ ЭКИПАЖА
ЗАПИСЬ ИНТЕРВЬЮ ПОСЛЕ ИНЦИДЕНТА

КОД ИНТ.: DC25-2121:11:03-1820
СУТЬ ИНЦИДЕНТА: аутодеструктивное поведение
СУБЪЕКТ: С. Азмундин, кор. «Эриофора», Ж, возраст: 16 (хрон), 23 (разв)
ИНТЕРВЬЮЕР: М. Савада, ОПЭ
НАБЛ/БИОТЕЛ: ACD-005-F11
ПСИХОКОММЕНТАРИЙ: ACD-005-C21

М. Савада: Сейчас ты чувствуешь себя лучше?

ТИШИНА: 6 СЕК.
Почему ты это сделала, Сандей?
С. Азмундин: Как думаете, наш разговор когда-нибудь начнется по-другому?
МС: Сандей, почему…
СА: Я этого не делала. Я вообще ничего не делаю. И никто из нас не делает.
МС: А, понимаю.
СА: И потом, когда они удалили опухоль из его мозга, заключенный перестал ебать все, что движется. Из его личности исчез даже намек на гиперсексуальную педофилию. И его, разумеется, отпустили домой, ведь он не нес ответственности: опухоль заставляла его делать все эти ужасные вещи.
МС: О, ты решила вновь обратиться к классике. Это хорошо.
СА: И все поздравили друг друга с озарением, порадовались чудесам современной медицины, и никому не хватило яиц задать вопрос: разве опухоль должна иметь хоть какое-то значение? Разве здоровые люди несут больше ответственности за то, как смонтирован их мозг? Разве они могут отредактировать или подрезать собственные синапсы так, как больным не дано?

ТИШИНА: 3 СЕК.

МС: Можешь не верить, но ты не первый человек шестнадцати лет, который задает подобные вопросы. Даже неускоренные подростки, насколько известно, время от времени борются с парадоксом человеческой природы.
СА: Да неужели.
МС: Конечно, обычно они подходят более зрело к проблеме. Например, не прибегают к фальшивым попыткам самоубийства.
СА: А с чего ты подумал, что она фальшивая?
МС: Потому что ты достаточно умна, чтобы все сделать наверняка.
СА: Я изучила материал. Что поперек резать, что вниз. Никакой разницы.
МС: Хорошо. Ты достаточно умна и знала: мы успеем вовремя, и неважно, как ты режешь.

ТИШИНА: 4 СЕК.

МС: Сколько раз я должен говорить, Сандей? Весь этот… театр… не нужен. Ты можешь просто уйти. Просто скажи нам и уходи.
СА: И что мне делать? Я – план Б. Резерв на случай, если команда А не решит какую-нибудь тупую проблему с энным количеством тел. Меня для этого сконструировали.
МС: Мы тренировали тебя быть инициативной. Давали образование, чтобы ты могла решать задачи общего характера. И если ты не знаешь, как продуктивно использовать этот навык в Солнечной системе, тогда продолжай в том же духе. В следующий раз попытайся выпрыгнуть из воздушного шлюза.
СА: Я такая, какая есть. Я сойду с ума, если буду заниматься чем-то еще.
МС: Так почему ты постоянно с нами борешься?
СА: Я такая, какая есть, не просто так. Вы меня такой сделали.
МС: Ты действительно думаешь, что я контролирую свои способности и желания лучше тебя? Всех… формируют, Сандей. Разница только в том, что нас сформировал слепой случай. А тебя мы сформировали с определенной целью.
СА: С вашей целью.
МС: Получается, опухоль все-таки имеет значение?

ТИШИНА: 2 СЕК.

МС: Стволовые клетки еще не прижились. Будешь расчесывать – останутся шрамы.
СА: А я хочу шрамы.
МС: Сандей…
СА: Пошел на хуй, Маморо. Это мое тело, даже если жизнь не моя. Можешь вычесть из залога на убытки, если не нравится.
МС: Постарайся отдохнуть. Симы Керра-Ньюмана завтра в 8:45.

На таком расстоянии от Солнца инерционных двигателей нет. Нет петлевой квантовой гравитации, нет волшебных червоточин. Рядом с такой массой любые реактивные движки дохнут сразу. А потому Базовый лагерь, чья привязь растянута до предела, запускает новый корабль для этой последней, кульминационной фазы нашего паломничества. «Автономность для людей»: экранированный кристалл, обрамленный скользящими зеркалами – полмиллиарда защитных осколков, концентрически выложенных, точно выровненных и постоянно подстраивающихся под окружение, чтобы уберечь нас от фотосферы.
Чито говорит, что лучшей ситуации и придумать нельзя, не в этой точке цикла: к нам идет стабильная пара солнечных пятен с диаметром в пике около пятидесяти тысяч километров. Вероятность коронального выброса меньше одного процента, и даже в этом случае он будет направлен в другую сторону. Не о чем беспокоиться.
Прекрасно. За бортом температура пять тысяч градусов, а мы живем и здравствуем, по-моему, это уже настоящее волшебство; почему бы не подкинуть в общую картину еще и цунами из радиоактивной плазмы, которое захлестнет нас со скоростью пятьсот километров в секунду?
Пилигримов связали и бросили в камере без окон, цилиндре метров шесть в длину максимум. Изогнутая переборка сияет бледно-желтой пастелью, как у нимба Иисуса. Мы смотрим вперед, привязаны к хребту, идущему вдоль оси отсека: каждый позвонок – это противоперегрузочная койка, каждый корешок – поручень или подлокотник. Нас зафиксировали ради нашей же безопасности. И ради безопасности других пилигримов. Никогда не знаешь, как автоматы отреагируют на автономность. Нам, в конце концов, не обещали блаженство. До меня доходили слухи – неподтвержденные, конечно, и никакого упоминания в корпоративных инструкциях о них нет – о первых турах, когда свободные во всех смыслах клиенты ногтями буквально срывали с себя лица. Сейчас компания старается рисковать по минимуму. Свободу мы будем познавать в оковах.
Прошло уже несколько часов. Вокруг не парят внимательные помощники, бдительные машины не ждут своего времени, если что-то пойдет не так. Под влиянием шести тысяч филигранных гауссов нельзя доверять ни технике, ни техникам. Впрочем, они за нами наблюдают сверху, из экранированного кокпита: под слоями мю-металла и сверхпроводников, до задницы зафарадеинные, они приглядывают за нами сквозь нить оптоволокна толщиной с человеческий волос. Если все пойдет не по плану, они захлопнут фильтры, вернут нас в мир часовых механизмов и рванут обратно, туда, где есть лекарства, шлемы Бога и дефибрилляторы.
У нас есть большой выбор заранее записанной музыки, чтобы мы не скучали. Но она никого не интересует. С тех пор как мы вылетели из базового лагеря, никто не произнес ни слова. Может, не хотят разрушать настроение. Может, прямо сейчас в последний раз анализируют механику чуда, забивая себя информацией, так как инлеи, которые обычно помнят такие вещи за нас, станут не только бесполезными, но и вредными, как только ставни откроются.
По крайней мере двое пилигримов молятся.
Переборка исчезает. Наше крошечное множество начинает охать. Мы лежим голые в море огня.
И не просто в море: в бесконечном бурлящем пространстве, на раскаленной основе бытия. Куда ни посмотри – повсюду итерируют плазменные фракталы, их постоянно подпитывают всплески из конвективной зоны. Сияющие гобелены, размерами превосходящие многие миры, превращаются в хохочущие лица демонов с пылающими пастями и глазами. Корональные петли, бесконечные арки плазмы дрожат и прыгают по этой бурлящей поверхности навстречу невообразимо далекому горизонту.
Почему-то я не слепну.
Внизу царит ад. Наверху кромешная тьма, пронизанная яркими канатами и нитями, извивающимися во мраке: сапфировые, изумрудные переплетающиеся косы желтого и белого цветов. Петли и узлы магнитного поля Солнца постоянно деформируются, искажаются Кориолисом и дифференциальным вращением.
Конечно, все это артефакт. Тактический оверлей, который тянет невидимые контуры в пространство человеческого зрения. Здесь вся реальность подвергается цензуре сложного взаимодействия полей и фильтров, вольфрамового экранирования и программируемого вещества. Наверное, лишь один фотон из триллиона пробивается внутрь: жесткие рентгеновские, гамма-лучи, протоны высокой энергии – всех не пускают за порог.
Прямо по курсу, на горизонте ползут две опухоли: темные континенты на ярком горящем море. В тени той, что поменьше, могли бы исчезнуть с пяток Земель.
– Сцилла и Харибда, – шепчет кто-то за моим плечом.
Понятия не имею, о чем идет речь.
Мы идем в пространство между континентами.
Магнитные поля. В них вся суть. Забудьте о синхротронном излучении, о гамма-излучении, забудьте об игольчатой буре протонов, которые мгновенно разорвали бы вам внутренности в кашу, если бы проникли сквозь экранирование (и нескольким это удастся: как только мы доберемся домой, туристам не обойтись без десятка крошечных опухолей, проверок и микрохирургии). Главное – это невидимые петли магнитной силы, которые тянутся вверх от самого тахоклина и пробиваются сквозь поверхность Солнца. Здесь столько всего происходит: контуры танцуют внутри контуров, силовые линии плотно опутывают невидимые валы – такие реакции увеличивают напряженность поля в пять тысяч раз. Хотя дело не в интенсивности. А в сложности: все эти перепутанные линии без проблем свиваются, стягиваются в узлы, и в таком изощренном, настолько туго натянутом узоре всегда что-то рвется.
Говорят, только в этом месте можно обрести свободу воли. На грани.
Когда все может разрушиться в любой момент.
Солнечные пятна окружают нас по флангам, магнитный север, магнитный юг, огромные черные дыры пожирают свет по обе стороны. Витые арабески дугой изгибаются между ними, арки внутри арок внутри арок, вышиной в пять Юпитеров. Самая верхняя слегка дрожит, когда мы приближаемся. Она изгибается внутрь.
И ломается.
Кабину захлестывает ослепляющий белый свет. В эту самую секунду мы существуем в сердце перезамыкания. На капсулу обрушивается электрический поток; у меня встает дыбом каждый волосок на теле. Разряд заливает каждый синапс, перезапускает каждую цепь, сбрасывает все часы на ноль.
Мы свободны.
Позади нас сияющие контуры отскакивают, словно резиновые ленты. Где-то рядом люди поют на неведомых языках. Агни Фальк в раю, прямо здесь, в бездне ада: глаза закрыты, лицо блаженное, в уголке рта набухает бусинка слюны. Через три позвонка в сторону кормы кто-то стонет и бьется в путах, то ли от экстаза, то ли от удара током.
Я ничего не чувствую.
Я стараюсь. Действительно стараюсь. Заглядываю глубоко внутрь себя, ищу хотя бы искорку нового озарения, хоть какую-то разницу между подлинной волей, которой я сейчас обладаю, и обыкновенной иллюзией, бредом, поразившим каждого человека с тех пор, как наша модель сошла с конвейера. Да и как мне узнать? Разве в теменной доле есть диод, темный с самого рождения, который загорается лишь в одном случае, когда спадает поводок? Неужели десять минут назад все мои решения были менее автономны, чем сейчас? Я свободна? Могу идти? Мы достигли цели?
Кажется, другим уже все ясно. Может, Солнце освободило их от рабства, а может, просто поджарило мозги, но для них что-то изменилось. Может, дело во мне. Наверное, все правки, которые адаптировали меня под глубокий космос и глубокое время, каким-то образом… снизили мою чувствительность. Может, имплантаты спор дали какую-то уникальную интерференцию, которая подавила сигнал.
Кай был прав. Как жалко, блин.
Врубаются форсажные камеры «Автономности». Ускорение вжимает меня в кресло. Со всех сторон до сих пор корчится и ослепляет Солнце (хотя теперь горизонт выгибается, так как мы легли на обратный курс). При других обстоятельствах такое зрелище вдохновило бы и ужаснуло; но теперь я отвожу глаза не в благоговении, а от разочарования. Взгляд падает на тыльную сторону левой руки, скованную у запястья, рефлекторно сомкнувшуюся вокруг подлокотника. Даже моя эндокринная система не впечатлена; из 864 видимых пор только 106 активно выделяет пот. По идее, такая близость к Солнцу могла бы вызвать…
Подождите…
Я не могу этого видеть. Человеческим глазам разрешения не хватит. И все-таки… это не галлюцинация. Каждая пора, каждый канал, каждый курчавый волосок на теле находятся именно там, где им положено. Я могу подтвердить расположение каждого благодаря независимым линиям мышления.
В голове появляется фраза: «Визуализация данных».
Я этого не вижу. Я делаю логические выводы. Глубинные отделы мозга, чьи вычисления слишком обширны, чтобы поместиться во временной памяти сознания, передают под столом записки. Они превратили мою зрительную кору в шпаргалку. Я вижу микроскопические ворсинки на сиденье. Вижу крылья бабочек, трепещущие в солнечной короне, слышу каждый стук сердца в капсуле.
Я вижу вселенную из паутин, где все связано со всем. Вижу будущее, которое задыхается от постоянного усложняющегося переплетения взаимодействий и ограничений. Смотрю назад и вижу, как эти нити истончаются позади меня: световой конус сжимается, причины отрываются от следствий, каждая схлопнувшаяся волна вероятности вновь набирает потенциал, там, в прошлом, где все возможно.
Я делаю шаг назад, выхожу наружу и вбираю в себя все.
Я вижу хаос без формы и пустоты. Я вижу вспышку.
Я вижу, как из нее появляется планковское время.
Я вижу, как электроядерные силы коллапсируют, порождая выводок строительных блоков: гравитацию, электромагнетизм, сильные и слабые ядерные взаимодействия. Я вижу, как амплитуэдр собирает себя из закрытых дверей и упущенных возможностей. Столько потенциала тратится зря, за одну единственную пикосекунду исчезает столько путей. Законы физики застывают, и бесчисленные степени свободы пропадают навсегда. Будущее – это смирительная рубашка: каждый поворот электрона чуть туже затягивает ремни, каждое решение пойти туда, а не сюда уничтожает оставшиеся альтернативы.
Я вижу спутанные нити собственного будущего, вижу, как они все сильнее сжимаются и сходятся в одной точке. Отсюда я ее не вижу, но смысл не в этом. Нитей достаточно. Они тянутся на тысячелетия вперед.
Раньше я никогда в это не верила.
Другие люди всхлипывают, рыдают от экстаза, кусают губы стучащими зубами. А я громко хохочу. Я никогда не чувствовала такую надежду, такую уверенность, как сейчас. Я отпускаю подлокотники, разжимаю руки и поднимаю их ладонями вверх.
Шрамы на запястьях исчезли.
Я родилась заново.

«Пойми: ты сама должна сделать выбор».
Впервые я услышала эти слова в четыре года. Тогда мне не вживили инлеи, никому не вживили; нас приходилось собирать вместе в одном и том же месте и говорить со всей группой, словно мы учились в какой-то старой школе из другого века.
Они показали нам, почему мы здесь: пылевые зоны, затонувшие побережья, слабые истощенные экосистемы, задыхающиеся от столетий человеческих отходов. Нам показали архивные съемки линчевания братьев Кох, от которых мы стали чувствовать себя чуть лучше, но на самом деле оно ничего не изменило.
– У нас заканчивается время, – сказала наша учительница – наша первая учительница, и я до сих пор не могу вспомнить ее имя, но зато помню, что один глаз у нее был голубого цвета, а другой – янтарного. – Мы все предвидели, но по-настоящему не верили в собственные предсказания.
Она рассказала нам о рудиментах Манифеста Хокинга, о концепции Великого фильтра, о зловещих предзнаменованиях, что висели на фоне человеческой истории, как все увеличивающийся долг, сроки по которому давно прошли. И проценты набегали год за годом, и счет уже был не за горами, и мы с огромной скоростью неслись навстречу кирпичной стене, но, кажется, никто не мог дать человечеству по тормозам, и какой смысл теперь говорить об этом?
И все это было, пока не появилось первое Кольцо Хокинга. Пока первый ион водорода попал из одной точки в другую, не пройдя пространство между ними. Пока открытие нерелятивистских червоточин не дало слабую надежду, чтобы хотя бы малое число людей доберется до других, еще не загрязненных гнезд.
– Но это же не сработает! – выпалила я, а учительница повернулась ко мне и спросила:
– Почему же, Сандей?
Если бы я тогда была чуть старше, чуть быстрее, то могла бы одним духом выпалить все причины разом: неважно, насколько быстро они нас вырастят и отправят в путь, неважно, что наши аварийные люки могут в одно мгновение связать целые световые годы. Мы все еще здесь, и понадобятся столетия, чтобы попасть куда-то еще, и даже магическим мостам нужен какой-то якорь на обоих концах. А все, что мы сейчас узнали о наших собратьях – уничтоженные виды, пропущенные переломные моменты, множество бестолковых половинчатых решений, которые загибались уже на следующем цикле выборов – ничто из этого не оставляло надежды на глобальную инициативу, охватывающую тысячи лет. Мы были просто не способны на такое.
Но они не сделали нас умнее. Они лишь ускорили нас. Мой разогнанный крохотный мозг, может, и бежал в два раза быстрее, чем положено в его хронологическом возрасте, но как восьмилетка может осознать упрямую слепоту целого вида? Нутром я все понимала, но вот слов не знала. И потому смогла лишь тупо повторить:
– Слишком поздно. У нас, как вы сказали, кончилось время…
Какое-то время все молчали. Кай неодобрительно на меня посмотрел. Но когда учительница снова заговорила, в ее голосе не было упрека:
– Мы делаем это не для себя, Сандей.
Она повернулась ко всей группе.
– Именно поэтому мы не строим Нексус на Земле или даже вблизи от нее. Мы строим его глубоко в космосе, чтобы он смог пережить любую участь, которую мы уготовили себе. И там он будет… ждать тех, кто придет потом. Мы не знаем, кем станем через тысячу лет или через миллион. Возможно, уже послезавтра мы разбомбим все вокруг и отправимся в забвение. Мы такие. Но не теряйте надежды, ведь мы еще и другие, мы можем дотянуться до звезд. И если уже завтра впадем в дикость, то у нас в запасе будут столетия, чтобы подняться вновь, пока вы не проверите, как мы тут поживаем. А потому, вероятно, однажды вы построите врата, а из них ничего не выйдет – так будет в следующий раз, и в следующий, пока вы не встретите ангелов. Вы не знаете, но сможете увидеть будущее. Каждый из вас. Сможете увидеть, как все обернется. Если захотите. Это только ваше решение.
Кто-то захлопал, мы повернулись на звук. В дверях стоял мужчина, сутулый, глаза грустные, как у бассета, над совершенно неуместной улыбкой на таком лице. Учительница еле заметно покраснела от аплодисментов, подняла руку в приветствии:
– Я хочу, чтобы вы все познакомились с доктором Савадой. В следующие несколько лет вы очень хорошо его узнаете. Если вы последуете за ним сейчас, то он вам кое-что покажет.
Мы встали и начали собирать вещи.
– И через десять тысяч лет… – слова вылетели поспешно, словно она не сказала их, а позволила им сбежать, – если хоть что-нибудь скажет вам «привет», оно точно будет лучше всего того, что вы оставили позади. – Учительница грустно улыбнулась. – Разве за такое не стоит отдать жизнь?

Кай стоит в стыковочном зале ожидания, как я и думала. Даже сквозь его ухмылку я вижу, как он удивлен: я не должна идти сама по себе так скоро. Других – сбитых с толку, растерянных, не отошедших от шока – держат под локоть проводники, аккуратно направляют к их пожизненному заключению. Клиенты все еще моргают, не в силах избавиться от образов прозрения. Слепые с рождения, слепые снова, они даже не могут толком вспомнить, что увидели.
И не смогут. Их сконструировали случайно; может, лишь пара модов ради зеленых глаз или лучшего слуха, или защиты от рака. Их машины созидания не знали предвидения и будущего. Эволюции важно лишь то, что работает сейчас.
Я совершенно другая. Я вижу на световые годы вперед.
А потому никаких проводников для Сандей Азмундин. Моя пастушка все еще у шлюза, она явно ерзает от нетерпения, ждет, когда же я появлюсь. А я прошла мимо нее, и она меня даже не заметила; ее поисковый образ настроен на рассеянность, а не целеустремленность.
– Привет, – я улыбаюсь Каю. – Ты был не обязан сюда приходить.
– Получила, что хотела? Счастлива, наконец?
Да. Я действительно рада его видеть.
– Они тебя обыграли, понимаешь? – говорит он. – Думаешь, надула их, думаешь, удивила? Они прекрасно знали, что ты собираешься сделать. Неважно, что ты там узнала, неважно, чего добилась, они…
– Я знаю, – спокойно отвечаю я.
– Они хотели, чтобы ты сюда прилетела. Этот опыт даже в теории не мог поставить под удар твою преданность миссии. Он должен был ее зацементировать.
– Кай, я все это знаю, – я пожимаю плечами и беру его за руку. – Ну что могу сказать? Все сработало, – хотя и не так, как они думают. Я поворачиваю запястье, пока не показываются вены. – Смотри.
– Что? – Он хмурится. – Думаешь, я их раньше не видел?
Похоже, он не готов.
Я вижу, что он готов уйти, потому разворачиваюсь первой, лицом к невидимой линзе с другой стороны отсека. Машу рукой.
– Что ты делаешь?
– Приглашаю доктора выйти к нам.
И по его реакции я понимаю, что Савада привел помощника.
По приглашению они входят через боковую дверь, пересекают палубу, когда последние пилигримы исчезают в трубе.
– Мисс Азмундин, – говорит Радек (я це́лую секунду пытаюсь понять, откуда знаю его имя; оно появляется в памяти так быстро, словно он носит на костюме бирку).
– Сандей, – улыбается мне Савада. – Как свобода?
– Не совсем такая, как ее превозносят.
– Ты готова вернуться домой?
– Со временем, – я вижу, что Радек слегка напрягся. – А что, какая-то спешка?
– Нет, – отвечает Савада.
– У нас есть все время мира, – добавляет Радек. – Давай, гуляй, пока звезды не погаснут.
И я вижу, что он говорит буквально.
– Я что-то смешное сказал? – спрашивает Радек, а ухмылка Кая только ширится.
Я улыбаюсь, не могу остановиться. Я все понимаю по отсутствию реакции. Их лица неподвижны, а в глазах роятся звезды. И не просто звезды, а те, которые сместились в красную область, от видимого света к инфракрасному, слишком быстро для любого естественного процесса. Звезды, чей свет скрылся под наперстком. Целые солнца… которые кто-то закрыл оболочкой.
– Вы нашли Второй тип, – чуть ли не про себя бормочу я. – В Змееносце.
А вот теперь лица у них дергаются.
– Да, сначала там, – в их нервно подрагивающих веках я вижу настоящие откровения. – Теперь их заметили в Змее. И они направляются сюда.
Разумеется.
Эти люди не стали бы соваться в космос, если бы не боялись, что соперники успеют туда первыми. Из-за собственного равнодушия они бы сожгли весь мир, но как только этому миру стало что-то угрожать извне, как они тут же взметнулись, страстно его защищая. Само по себе человечество сосет большой палец, сидя в собственном дерьме; но столкнувшись с Другим, оно начинает строить порталы в бесконечность. Конструировать созданий вроде меня, чтобы рассеять их по всему космосу.
Враг – вот все, что нужно людям.
И я вижу кое-что еще: вскоре прозрение меня покинет. Процесс уже запущен. Я чувствую, как начинают затуманиваться мысли, как на глаза возвращаются катаракты. Мои нейроны, может, и упрямее, чем у Фальк и ее друзей, но вскоре – через несколько часов, а может, через день – они вернутся к базовому состоянию, и я погасну, как выдохшаяся батарейка.
Это нормально. Все мои откровения в безопасности; нет нужды реконструировать путешествие, если помнишь пункт назначения.
– Это твое решение, – напоминает Савада. – И так было всегда.
Конечно, он неправ. Это не мое решение, и так было всегда. По крайней мере тут я не ошиблась.
Но это и не их решение.
Я поворачиваюсь к своему учителю:
– Не ты выбираешь мой путь, Маморо.
Он качает головой:
– Никто и никогда не…
– Путь уже выбран. Ты его только расчищаешь.
Все это время я бросала им вызов, провоцировала, чтобы меня вышвырнули; все это время они самоуверенно держали дверь открытой и подбивали меня уйти. Все это время я пыталась быть свободной.
Но вы можете оставить свободу себе. У меня есть кое-что получше.
У меня есть предназначение.

Революция в стоп-кадрах

В память о Банане/Чипе.
Они ненавидели друг друга.

Когда мы только отправились в путь, я придумала для себя игру. Оттаивая, каждый раз подсчитывала, сколько мы уже в пути; а потом смотрела, где бы мы оказались, если бы «Эриофора» была машиной времени и уходила вглубь земной истории, а не летела сквозь космос. Только взгляните: за срок, который нам понадобился, чтобы достигнуть первой сборки, мы бы уже добрались до Промышленной революции. Еще две сборки – и мы в Золотом веке ислама, еще семь – и вот уже династия Шан.
Возможно, таким способом я старалась создать хоть какую-то связь, измерить самое бессмертное из свершений линейкой, которую бы мясо чувствовало нутром. Но ничего не вышло. На самом деле эффект получился обратный, меня грубо ткнули носом в то, насколько абсурдна моя гордыня, лишь из-за нее я пыталась замкнуть Диаспору в жалких границах земной истории.
Для начала Шимп никого не размораживал до седьмых врат, когда прошло уже шесть тысяч лет; я проспала всю человеческую цивилизацию, даже не пошевелилась до самого падения минойцев. Наверное, Кай был на палубе во времена пирамиды Хеопса, но когда Шимп вызвал меня из склепа, мы уже оказались в последнем ледниковом периоде. А потом двигались через палеолит: «Эриофора» собрала пять тысяч врат – лишь триста потребовали присутствия мяса на палубе – а мы едва закончили первый цикл по Млечному Пути.
Я сдалась после австралопитеков. Глупая была игра, детская, обреченная с самого начала. Мы – всего лишь пещерные люди. И только наша миссия трансцендентна.
Не знаю точно, что подвигло меня снова взяться за это нелепое развлечение. Я прекрасно усвоила урок и в первый раз, а сам космос стал за это время куда обширнее. Но я дала ей еще один шанс, когда все пошло наперекосяк: вызвала часы, вычла столетия. Мы прошли по галактическому диску уже тридцать два раза, оставили за собой больше ста тысяч врат. Мы обработали столько сырья, что Бог, взглянув на нас сверху, смог бы отследить наш путь по зазубренной спирали из начисто высосанных, крохотных пузырьков, избавленных от льда и камней.
Шестьдесят шесть миллионов лет, если по старому календарю. Вот сколько мы провели в дороге. Добрались до самого конца мелового периода.
Плюс-минус пара тысячелетий, революция случилась именно в тот день, когда один из крошечных родственников «Эриофоры» ударил Землю по лицу и стер с нее динозавров.
Не знаю почему, но мне это кажется забавным.

Случайные демоны

Она сломалась во время сборки в созвездии Единорога. Через долю секунды после того, как мы запустили врата, из них выскочил гремлин; ублюдок как будто ждал нас, и пока мы ползли сквозь пустоту, чтобы освободить эту тварь, в ней столетиями каждую секунду росли голод и ненависть. Может, таким стало человечество после того, как «Эриофора» отправилась в полет. Может, чудовище появилось позже, сожрало всех людей и понеслось по покоренным шоссе, решив порвать уцелевших.
Неважно. И никогда не будет важно. Мы породили врата; врата породили монстра. Конкретно этот отозвался во мне каким-то слабым эхом воспоминания, которое я никак не могла распознать. Такое случается чаще, чем вы думаете. Когда за плечами порядочно гигасек, то довольно скоро начинаешь видеть в зеркале заднего вида одни и те же модели.
Нас спасли стандартные протоколы. Торможение после запуска врат – синоним самоубийства. От новорожденной червоточины идет такая радиация, что она испепелила бы нас задолго до того, как гремлину представился бы шанс нас съесть. А потому мы преодолели все трудности как обычно: провели нашу неоседланную сингулярность сквозь кольцо диаметром максимум в два раза больше «Эриофоры», замкнули контур со скоростью шестьдесят тысяч килопарсеков, соединили «здесь» и «там», даже не притормозив. Мы верили, что правила не изменились, что математика, физика и спасающая наши задницы геометрия квадратов расстояния смягчат волну, когда та нас нагонит.
Мы опередили излучение, опередили гремлина, и когда два вида неясной смерти уже исчезали за кормой, я краем глаза зацепилась за желтую иконку Шимпа, предназначенную лично мне:

МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ?

И я не понимала, чего ему нужно, пока не повернулась к Лиан и не увидела, что ту трясет.
Я протянула к ней руку:
– Лиан, ты как…
Она отмахнулась. Дышала быстро и неглубоко. Жилка билась на горле.
– Со мной все нормально. Я просто…

МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ?

Я видела, как она пытается установить хрупкое подобие контроля. Видела, как сражается, слабеет, как побеждает, но не до конца. Но дыхание Лиан выровнялось.

МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ?
МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ?

Я отрубила иконку.
– Лиан, в чем дело? Ты же знаешь, оно нас поймать не сможет.
Она посмотрела на меня так, как никогда прежде.
– Ты понятия не имеешь, на что эти штуки способны. Ты даже не знаешь, что это такое. Ты вообще ничего не знаешь.
– Я знаю, что им примерно за десять килосек надо с нуля ускориться до двадцати процентов световой, и это только для того, чтобы просто попытаться  поймать нас. И если хоть кто-нибудь смог бы выкинуть такой трюк, то он бы давным-давно размазал «Эри», как жука, если бы захотел. И тебе об этом прекрасно известно.
Так было раньше, по крайней мере.
– Значит, вот так ты делаешь? – Она тихо хихикнула, звук был слишком близок к истерике.
– Что?
– Так справляешься? Если ничего еще не было, то и не будет?
Во время сборки на палубе находится пять человек, и угораздило же именно меня оказаться рядом с ней, когда ее сорвало.
– Ли, ты чего? В девяноста пяти процентах врата просто запускаются и все.
– Как будто от этого лучше, – она раскинула руки в парадоксальном жесте одновременно поражения и отрицания. – Сколько мы этим уже занимаемся?
– Ты об этом знаешь так же хорошо, как и я.
– Расширяем Человеческую империю. Ну или то, во что она сейчас превратилась, – как будто она сказала что-то новое. – И вот мы строим очередные врата, и оттуда ничего не появляется. Они вымерли? Им наплевать? Они просто забыли о нас?
Я открыла рот.
– Или, – продолжила Лиан, – мы строим врата, и что-то пытается нас убить. Или мы…
– Или мы строим врата, – твердо сказала я, – и происходит что-то чудесное. Помнишь пузыри? Помнишь эти роскошные пузыри?
Они пробились сквозь кольцо, как радуги, переливающиеся и прекрасные, они танцевали друг с другом, выросли размером с целый город, а потом просто исчезли.
От моего возгласа Лиан лишь еле заметно, криво ухмыльнулась.
– Да, точно. И что это было?
– Они нас не съели. Вот в чем смысл. Даже не пытались. Мы до сих пор живы, Лиан. У нас все прекрасно… даже лучше, мы превзошли себя по любым показателям, какой ни назови. И мы исследуем галактику. Ты что, забыла, насколько это удивительно? Там, на Земле… они даже помыслить не могли о том, что видели мы.
– Мы живем в немыслимом, – она снова захихикала. – Просто заебись, Сандей.
Я наблюдала за тем, как странное биомеханическое чудовище исчезало вдали. Как рой иконок мерцал и обновлялся в оперконтуре. Как поблескивала обшивка палубы в тусклом свете мостика.
– Почему они не могут… просто поговорить с нами? Хоть иногда передать «привет»? Хотя бы раз.
– Не знаю. А ты до отлета когда-нибудь моталась на Мадагаскар, смотрела там на тупай, благодарила их за помощь?
– Ты это к чему?
– Ни к чему. Просто… – я пожала плечами. – Думаю, сейчас у наших потомков другие приоритеты.
– Наша миссия должна была закончиться. Они должны были отозвать нас миллионы лет назад. Нет… – Лиан подняла вверх дрожащую руку. – Мы не должны были торчать тут вечность. Сколько раз мы уже пролетали сквозь это блядское кольцо? – Она развела руками; Шимп, неверно истолковав ее жест, рассыпал местный звездный покров перед нашими глазами. – Возможно, кроме нас никого уже не осталось. А мы все равно увешали весь галактический диск вратами.
Я нарочито усмехнулась:
– Галактика большая. Нам еще пару кружков придется сделать, прежде чем твои слова станут правдой.
– И мы сделаем. На это можешь рассчитывать. Пока не испарится движок, Шимп не останется без энергии, а последние из нас не сгниют в склепе, словно заплесневевшие фрукты. – Лиан снова оглянулась на оперконтур, хотя все его данные плавали у нас в голове. – Мы свою работу сделали, Сандей. Срок нашей миссии давно вышел. «Эри» не должна была протянуть так долго. Мы сами не должны были, – она перевела дух, глубоко вздохнула. – Мы достаточно потрудились.
– Ты хочешь себя убить? – Я честно не понимала, к чему она клонит.
– Нет. – Лиан покачала головой. – Разумеется, нет.
– Тогда чего ты хочешь? В смысле, мы находимся здесь; где еще мы можем быть?
– Может, на Мадагаскаре? – Она так странно, абсурдно улыбнулась. – Может, нам оставили местечко. Прямо рядом с тупайями.
– Уверена, точно оставили. Судя по той штуке, которую мы недавно видели.
– Боже, Сан. – Ее лицо потухло, словно провалилось в себя. – Я просто хочу домой.
Я решила дать физическому контакту еще один шанс:
– Лиан… это и есть…
– Да, так и есть, – по крайней мере сейчас она не стряхнула мою руку.
– И больше ничего нет. Земля, даже если она все еще существует… она больше не наша. Мы теперь…
– Тупайи, – прошептала Лиан.
– Да. Вроде того.
– Ну тогда, может, для нас еще остался теплый влажный лес, где бы мы могли спрятаться.
– Ты, блядь, неисправима. Оптимистка по жизни. – А потом, когда она не ответила: – Сборка закончилась, Лиан. Пора на отдых. Обещаю: через пару тысяч лет все будет казаться лучше.

Парк и Виктор, изнуренные бесчисленными сборками, решили на запуск не смотреть, а уединились в каюте. Все вместе мы собрались позже, под лазурным небом, чтобы слегка расслабиться перед возвращением в склеп.
Точнее, только трое из нас. Лиан, как обычно, предпочла свое собственное окружение: испещренную солнечными бликами опушку в девственном лесу, сгенерированном на основе какого-то давно помершего южноамериканского архива. Система была достаточно умна, чтобы примирить несовместимые реальности, стратегически разместив нас в чужих сценариях так, чтобы не было неловких накладок. Так мы и сидели – раскинувшись на псевдоподиях в стратосфере или расположившись на заросшей поляне в лесу, – потягивали наркотики и поздравляли друг друга с очередной успешной сборкой. Парк и Виктор – все еще во власти посткоитальной нежности – лежали, закинув ноги друг на друга, Парк рассеянно рисовал пальцем на своем скролле, Лиан сидела в позе лотоса на поде (в этом мире, по крайней мере; в своем она сейчас вполне могла дрейфовать на огромной кувшинке).
Калли нигде не было. Когда я о нем спросила, Виктор ответил:
– Рано ушел спать.
Я махнула бокалом в сторону парковского скролла:
– Что-то новенькое?
– «Заводной механизм в ре миноре».
– И получилось хорошо, – сказал Виктор.
– Да чепуха вышла, – буркнул Парк. – Но я еще не закончил.
– Не чепуха. – Виктор посмотрел на Лиан. – А ты слышала…
Та сидела на месте, сгорбившись, не сводила глаз с плит перед собой.
– Ли?
– У нас был, можно сказать, неприятный инцидент, – объяснила я. – После запуска.
И метнула им запись с гремлином.
Парк посмотрел:
– Однако.
– Это что, челюсти? – поинтересовался Виктор.
– Может, манипуляторы? – предположила я.
Виктор собрал пальцы в щепотку, изображая коготь:
– Может, теперь они так говорят «привет», – потом замолк и через секунду продолжил: – Я, правда, не думаю, что оно реально с нами разговаривало…
– Мы ни на одной волне ничего не слышали.
– Это постчеловеческий брачный ритуал, – предположил Парк.
– А что? Ритуал не глупее прочих, – я пожала плечами. – Если бы они хотели надрать нам зад, то по идее уже могли бы додуматься до пучкового оружия или ракет. В них-то побольше смысла, чем в погоне за нами с разинутой пастью.
Весь этот разговор, разумеется, был для Лиан. Но та по-прежнему молчала, не сводя глаз с земли. Или с какого-то кошмара, который видела под плитами.
Неожиданно замолчали все.
Щелкнуло, оформилось смутное воспоминание:
– А знаете, на что это реально похоже? На тарантула, как там его зовут, не помню, которого пронесли на борт.
Непонимающие взгляды.
– В смысле, спереди. Ну вот тут, где клыки. А эти мелкие каплевидные штуки походят на глаза.
– На борту есть тарантул? – спросил Парк, для начала отпинговав архив и посмотрев, о чем идет речь.
– Необычный. Сконструированный. Он с ним в гробу спит между сменами. Говорит, паук проживет двести активных лет, если на него никто не наступит.
Виктор:
– Да кто говорит-то?
– Ну парень этот, Тарантул, – я окинула взглядом террасу. – Что, его никто не знает?
– Он из другого племени? – предположил Виктор. Иногда Шимп откалывал такой номер, выкидывал члена одного племени на вахту с другим, на случай, если из-за какой-нибудь катастрофы социальная группа уменьшится. Легче интегрироваться в коллектив, который уже знаешь, или типа того.
Я подняла глаза к небесам:
– Шимп? Ты-то знаешь, о ком я?
– К экипажу «Эриофоры» не приписан человек по имени Тарантул, – отрапортовал Шимп.
– Это не имя, у него просто есть тарантул.
– А ты можешь его описать?
– Темные волосы? Среднего роста? Белесый? – я пыталась вспомнить детали. – Ну красивый такой?
Виктор закатил глаза.
– Он на плече тарантула носил! Достаточно примечательный факт. Разве он не сужает круг поисков?
– Извини, – ответил Шимп. – Не нахожу совпадений.
– Это же контрабанда, – резонно заметил Виктор. – Он как минимум подкрутил настройки собственной приватности.
И он был прав. На «Эри» царила довольно мелочная регламентация экологического баланса и вечного движения. ЦУП, страдающий клинической паранойей, явно без всякого энтузиазма отнесся бы к любому живому существу, смахивающему на инвазивный вид.
Лиан встала, колеблясь.
– Ли? Пойдешь спать?
Она покачала головой:
– Нет, думаю… я сначала прогуляюсь. Побуду в реальности для разнообразия.
– Пещеры и туннели, – сказал Виктор. – Они ждут тебя.
– Кто знает? – она с трудом улыбнулась. – Может, я найду остров Пасхи.
– Удачи.
Она исчезла.
– Еще одна странница, – вздохнул Парк.
– В смысле?
– Ты же понимаешь, что она по твоим стопам идет?
А я этого не понимала. Хотя действительно любила побродить по коридорам после сборки, потрепаться с Шимпом, прежде чем отправиться на боковую.
– Вам Лиан странной не показалась? – спросила я.
Виктор потянулся, зевнул:
– Например?
Я задумалась о том, как бы себя почувствовала, если бы кто-то начал болтать о моем срыве всему племени, и потому решила обойтись без подробностей.
– Она вам не показалась какой-то… подавленной?
– Не без того. Особенно после твоей остроты про стреляющих гремлинов.
– Хотя немудрено, – добавил Парк. – Странно ожидать иной реакции от человека, в которого гремлины стреляли.
– Я… что?
– Так она же была на палубе, когда… – тут Парк все понял по моему лицу. – Ты что, не знала?
– Чего не знала?
– По нам кто-то стрелял, – объяснил Виктор. – Пару сборок назад.
– Чего?
– И попал, – добавил Парк. – Массивный кратер получился по правому борту. В двадцать метров глубиной. Еще бы пару градусов влево, и нам конец.
– Ебать! – прошептала я. – Да я же понятия не имела.
Парк нахмурился:
– Ты что, совсем логи не проверяешь?
– Если бы знала, то проверила бы, – я покачала головой. – Хотя кое-кто мог бы мне и рассказать.
– Ну вот мы и рассказали, – заметил Виктор.
– Это было пятьсот лет назад, – пожал плечами Парк. – В ста световых годах отсюда.
– Да пятьсот лет – это же ничто, – сказал Виктор. – Вот пара миллиардов пройдет, тогда и поговорим.
– Да, конечно, но… – Вдруг стало понятно, почему все мои ободряющие речи не имели успеха. – Боже, может, нам стоит пару пушек построить или вроде того?
Парк фыркнул:
– Точно. Шимпа твое предложение позабавит.

У нас, обитателей «Эриофоры», ходила легенда о пещере – глубоко на корме, почти там же, где находились пусковые двигатели, – забитой бриллиантами. И не обычными бриллиантами, а неограненной, гексагональной хренью. Лонсдейлитами. Самым твердым веществом во всей треклятой Солнечной системе – ну, по крайней мере, так было в те времена, когда мы оттуда отчалили – а еще он подходил для лазерного считывания при загрузке.
Если взять для бэкапов любой другой материал, то с тем же успехом можно вырезать их из масла.
Когда путешествуешь миллиарды лет, ничто не вечно. Вселенная стоп-кадрами разворачивается вокруг, а потому даже для бэкапов бэкапов нужны бэкапы. Корректирующие стратегии репликации, выклянченные у биологии, не могут постоянно предотвращать мутации. Это справедливо для нас, мясных сосулек, которые каждую тысячу лет получают в реальном мире жизнь поденки; но так же справедливо и для харда. Мысль столь очевидная, что я о ней никогда не думала. А когда она впервые пришла мне в голову, Шимп уже существовал в восемьдесят третьей реинкарнации.
Его узлы плодились, словно мухи, и добирались до самых дальних уголков астероида, но этого было недостаточно. Не спасала даже палеолитически грубая проводка; когда в ИИ упаковано в два раза меньше синапсов, чем в человеческом мозге, что-то там мутить на наноуровне – чистое позерство. И тем не менее, распадается все. Разлагаются кабели. Провода толщиной с десяток молекул со временем просто испаряются, если только энтропия и квантовое туннелирование не превращают их в губку первыми.
Периодически приходится обновляться.
Так родился Архив: библиотека бэкапов, грандиозный алмазный памятник из кубистских плит, прославляющий незапятнанное изначальное состояние системы. Когда-то на заре времен мы прозвали его островом Пасхи: из любопытства я отпинговала архивы и нашла ссылку на какой-то убогий островок черт знает где, известный в основном тем, что его дотехнологические обитатели подчистую разрушили окружающую среду родного дома для того, чтобы построить кучу уродливых статуй в память о своих давно умерших предках.
И действительно, как еще нам было его назвать?
А потому, когда запасы резервных Шимпов иссякали – и не только Шимпов, а еще гравлинз, кондиционеров и любых других критически важных артефактов, которые распадались быстрее протона, – «Эри» отправляла неуклюжих редакторов на тот самый секретный остров Пасхи, где они могли прочитать неорганические чертежи. Такие обширные, такие стабильные, те могли пережить даже Млечный Путь.
И тут надо помнить: это место не всегда было тайной. Во время строительства и даже во время тренировок мы там толпой ходили. Но однажды, во время то ли третьего, то ли четвертого прохода по Рукаву Стрельца, Гхора после смены решил заняться спелеологией, пока остальные трупами лежали в склепе; он потом говорил, что просто хотел убить время, небольшой разведкой потехи ради хоть немного отсрочить неизбежную отключку. В общем, он добрался до зоны с повышенной гравитацией, прополз по соединительным туннелям и трещинам туда, где большим Х было отмечено то самое место, и выяснил, что остров Пасхи выскребли начисто: осталась лишь темная зияющая полость в скале с торчащими обрубками болтов и креплений, срезанных в паре сантиметров над поверхностью.
Пока мы спали в межзвездной бездне, Шимп куда-то перенес весь свой треклятый архив.
И не сказал куда. Просто не мог, так он утверждал. Сообщил лишь, что следовал заранее записанным инструкциям от ЦУПа, о которых даже не знал, пока не щелкнул какой-то таймер и не ввел пару новых указаний в пакет задач. Он даже не мог сказать, зачем это сделал.
Я ему верила. Когда в последний раз программисты что-то объясняли коду?
– Они нам не доверяют, – Кай тогда закатил глаза. – Восемь миллионов лет в дороге, а они боятся, что мы можем… что? Сломать систему жизнеобеспечения? Написать «Отсоси, Савада» на их моделях?
Время от времени мы отправлялись на поиски острова, когда было время и желание. В поисках неизвестного грота устанавливали в камень небольшие заряды, считывали эхо, проходящее по нашему крохотному миру. Шимп нас не останавливал. Ему и не надо было: с открытия Гхоры прошли терасекунды, а мы так ничего и не нашли.
Может, Лиан считала, что в этот раз ей повезет. А может, просто искала предлог уйти от нас.
В любом случае я желала ей удачи.

– Ну что, нашла?
Она как раз проводила обычные похоронные обряды, убирала комнату для того, кто вселится туда в следующий раз. Мне на это хватило минуты две: пара любимых комбинезонов, к которым я необъяснимо прикипела за тысячелетия, маленькая, полностью независимая скульптурная установка, которая принадлежала исключительно мне (и не важно, что у оборудования в залах отдыха разрешение было в десять раз выше, а скорость – в двадцать). Парочка книг  – настоящих раритетов, они даже за движениями глаз не следили, приходилось скроллить текст вручную, – которые мама и папа дали мне при выпуске, эти редкости хранила, как бесценное сокровище, хотя никогда не читала. Паршивые карандашные наброски с портретами Кая и Измаила, наследие моих неумелых экспериментов в живописи, ими я увлекалась во время нашего третьего прохождения по Килю. А больше ничего.
Но у Лиан все было иначе. Она паковала вещи, которых хватило бы на половину племени: ковры, куча одежды, местные виархивы, которые куда эффективнее было бы доверить библиотеке «Эри». Подобранные по цвету ветхие чехлы, украшенные мозаикой Пенроуза, для спальных мест и псевдоподий. Что-то похожее на коллекцию, блядь, камней. Она даже упаковала свои собственные секс-игрушки, хотя с теми, которые и так по стандарту лежали в каждой комнате, можно было возиться хоть до самой тепловой смерти.
Чего доброго, она набивала хранилище всем этим барахлом с тех самых пор, как ушла с вечеринки.
Лиан вскинула голову, глаза у нее были остекленевшими; они даже не сразу остановились на мне:
– А?
– Остров Пасхи. Повезло на этот раз?
– Не. Может, в следующий раз, – она вбила последнюю скатанную в шар пару носков в рундук и захлопнула крышку с громким щелчком. – А я думала, вы все уже в склепе.
– Да я уже на пути. Хотела только проверить, как ты тут.
– Ну, у меня просто… сама знаешь, как. Я психанула. Все в порядке.
– Уверена?
Лиан кивнула, выпрямилась, указала пальцем на чемодан; тот от внимания сразу подкатился ближе.
– В каком-то смысле добыче повезло. Она бежит, спасает свою жизнь, а не просто хочет пообедать. – Слабая улыбка. – Мотивация у нее получше, согласна?
Я, разумеется, уже проверила логи. Гремлин атаковал через врата, словно какой-то чудовищно мутировавший фаг. Он вибрировал – полностью отражая свет, походил на дрожащую каплю ртути – выталкивал из себя и тут же всасывал тысячи игл, словно выбирая их по размеру: двадцатисантиметровые стилеты, чтобы пришпилить человеческую голову к переборке, и тысячеметровые копья, которыми можно было и спутник пробить.
Парочку таких он и метнул в нас.
Тогда «Эриофора» уже ушла вперед на тридцать световых секунд. По идее, мы были неприкосновенны. Один снаряд прошел мимо и упал за кормой; а вот другой нацелился прямо на форсажную камеру, приближался к ней медленно, но все же приближался. Шимп провел расчеты, изогнул червоточину чуть влево – на долю от доли градуса, но даже этого хватило, чтобы вытолкнуть изолинии напряжений за пределы жестких ограничений. Треснул камень, раскололся из-за вращения. Как только выходишь на околосветовые показатели, от малейшего изменения курса можно пойти по швам; еще до того, как до нас добралось копье гремлина, «Эри» уже кровоточила из-за ран, которые сама себе нанесла. Но маневра не хватило; снаряд прошел по касательной, испарился, но оставил пятикилометровый шрам по правому борту.
Я пребывала в блаженной несмерти века до и после инцидента. Лиан Вей была на палубе и видела все своими глазами.
– В общем, эта штука, которая по нам выстрелила… ты же понимаешь, что на самом деле она ничего не меняет?
Лиан посмотрела на меня:
– Это еще почему?
– Преимущество по-прежнему за нами, вот почему. Даже Злая капля не смогла добраться до нас, пока мы не запустили врата. Пока гремлины разгонятся и атакуют, мы уже улетим на десять миллионов километров вперед.
Чемодан последовал за Лиан в коридор. Я пошла вслед за ними. Позади с тихим шипением затянулся люк; за ним покинутые апартаменты Лиан начали отключаться, готовясь к долгому сну.
– И да, эта штука действительно нагнала на нас страху, и через врата действительно может пройти нечто с излучателями или ракетами побыстрее. Все возможно. Но подумай вот о чем: у нас за спиной уже сотни тысяч сборок, а попали в нас лишь однажды, и даже в этом случае мы фактически отделались легким испугом. Ты должна признать: шансы явно на нашей стороне.
– Откуда ты знаешь, что по нам больше не стреляли?
– Из логов, разумеется.
– И ты им веришь.
– Ли, это логи.
– Вот только мы не можем их подтвердить, так как Шимп большую часть сборок проводит в одиночку.
– Ты хочешь сказать… но зачем ему подделывать записи?
– Потому что он запрограммирован на успех миссии, а она может пострадать, если мы каждый час бодрствования будем сидеть и думать, не убьет ли нас кто-нибудь. Может, мы уже тысячи раз были на волосок от смерти, а Шимп переписывает историю ради нашего боевого духа.
– Ли, он нам жизнь спас. И ты это знаешь лучше кого бы то ни было. И даже если ты права – даже если по нам палили куда чаще, чем показывают логи, – это значит лишь одно: Шимп спас не единожды.
Показался утес личных шкафчиков, темно-серый металлический улей, простершийся от палубы до потолка вдоль изгиба коридора.
– Значит, ты ему веришь, – сказала Лиан, – и, честно сказать, я удивлена.
– Разумеется, верю.
– Хотя он, возможно, нам врет. – Она подняла багаж с пола с тихим кряхтеньем, вставила его в пустой ящик на высоте талии. Загерметизировала его и закрыла отпечатком пальца.
– Ты же сама мне сказала. Он запрограммирован на успех миссии. – Из шкафчика послышалось шипение откачиваемого воздуха. – Ты знаешь, что он за нас умрет.
– Возможно, – Лиан вернулась в коридор.
– Эй, мы до сих пор живы, – я поравнялась с ней. – А значит, Шимп явно все делает правильно.
Мы какое-то время шли молча, пока на глаза нам не попалось странное граффити, заляпавшее переборку.
– О, Художники опять за дело взялись, – сказала Лиан.
Я кивнула:
– До сих пор не знаю, кто эти долбоебы.
Понятно, конечно, что это племя, решившее пометить стены «Эриофоры» какими-то странными иероглифами. Но кто конкретно этим занимался, Шимп не говорил. Может, они сказали ему держать их личности в тайне. Ни один Художник не попался нам во время культурных обменов Шимпа – по крайней мере, никто в этом не признался – и это всегда казалось мне слегка подозрительным.
– Наверное, я себя накручиваю, – сказала Лиан, и я даже не сразу поняла, о чем она. Потом вспомнила: Шимп, гремлины, жертвы и хищники.
Я признала ее уступку и слегка поддалась:
– Скажу так: у тебя есть на то причины. Я бы на твоем месте вообще обделалась, если бы тогда была на палубе.
– Сандей… – она остановилась.
– Да?
– Просто… спасибо.
– За что?
– За то, что решила проверить, как я. Никому другому даже мысль такая в голову не пришла бы.
– Споры, сама знаешь, – я пожала плечами. – Нас же спроектировали на одиночество.
– Да, – она положила руку мне на плечо. – Это я и имела в виду.

Срыв

Вот как можно понять, что на «Эриофоре» аврал: ты просыпаешься и не понимаешь, зачем тебя воскресили.
– Какого…
Во рту сухость, веки как наждачка, все тело дергается от конвульсий нервной системы, которую запустили по-быстрому, хотя все синапсы уже давно заржавели.
– Интерфейс…
– Извини, Сандей. Воскрешение экстренное: не было времени ввести тебя в курс дела.
– Как… быстро?..
– Чуть больше двух часов.
От оживления с такой скоростью клетки могут разорваться, а мозг – обморозиться.
Я открыла рот, закрыла его. Где-то в глотке назревал сокрушительный кашель, грозящий разворотить мне грудную клетку.
– Расслабься, – сказал Шимп. – Ты вне опасности.
Не поднимая веки, я сглотнула, горло, казалось, было выложено разбитым стеклом. Что-то ткнулось в щеку. Я ухватила сосок губами, рефлекторно начала сосать, упиваясь потоком сладко-соленой теплой влаги.
– У меня личная проблема. Мне нужна помощь.
Пауза; тихий, статический щелчок где-то у меня в голове. Перед глазами расцвели редкие иконки.
– Ты онлайн, – подтвердил Шимп.
Я провела в отключке всего шесть терасекунд. И тысячи лет не прошло. Если все дело в сборке, то сейчас чужая смена.
Да, вот же они. Озмонт Гернье, Буркхардт Шидковский, Андалиб Лапорта. Не мое племя. Дети «Эри», так они себя называют. Камнепоклонники.
Лиан Вей.
Шимп опять занимался перекрестным опылением.
Но судя по логам, сборка прошла как по нотам. Зауряднейший красный карлик, целая куча комет и астероидов (вот почему Шимп разморозил команду; распределение масс превысило какой-то запрограммированный порог сложности). Стандартное сквозное кольцо запустилось без всяких помех; из врат ничего не выскочило, к добру или к худу. Смена подошла к концу. Все уже паковали вещи и готовились ко сну.
Так почему…
Я открыла глаза, уставившись из гроба в мутную тьму, на круг ярких пересекающихся нимбов.
– Лиан Вей расстроена, – объяснил Шимп. – Я надеюсь, ты сможешь ее успокоить.
Горло впитывало электролиты, словно мясистая губка. Ради эксперимента я слегка откашлялась. Уже лучше.
– В каком смысле расстроена?
– Она ссорится с другими спорами. И ее враждебность быстро растет.
– В… – остаточный кашель. – В чем причина ссоры?
– Кажется, во мне.
Нимбы собрались в круговое созвездие на потолке. Прямо из центра освещения на меня взирал один из глаз Шимпа, крохотная темная сердцевина в ярком кольце.
Я поднесла ладонь к лицу. Локоть больше походил на объемную схему: вот шаровидный сустав, вот небольшие хрящевые оси внутри, а вот векторы, из-за которых вся конструкция с хрустом разлетится от страшного взрыва пружин и стержней, если только нажать на них посильнее…
У меня еще никогда не было межсмертного артрита. Он возникает только тогда, когда тебя слишком быстро оживляют.
Сверкала иконка, окно в трансляцию с чужого регистратора: судя по титру, Шидковского. Он смотрел куда-то в служебный туннель, забитый трубами и волокнами. Там, в тенях, притаилась чья-то фигура. Что-то мерцало у нее в руке. Потом размытые пятна – прыжок на свет, словно распрямилась взведенная пружина…
И Лиан ударила Буркхардта Шидковского ножом прямо в лицо.
Окно закрылось.

Выглядело все куда хуже, чем было на самом деле. Так, по крайней мере, говорил Шимп, пока я в полном охуении выбиралась из саркофага, поскользнулась и еле успела зацепиться, чтобы не грохнуться. Лиан держала в руке не нож, а монтажную горелку. Она копалась в магистрали, когда ее застукали, и сильно обожгла Шидковскому голову – поджарила выключатель интерфейса, – но ничего больше. Он отступил, Лиан скрылась в туннеле, и с тех пор все сидели смирно, ждали посредника.
В темноте раздалось слабое жужжание. Я повернулась, прищурившись. В тридцати метрах от меня из переборки, выстроенной из гробов, выехал очередной саркофаг, телеоп через шланг высасывал из него внутренности. Наверное, какой-то незнакомец. Когда мы отправлялись на заморозку, Шимп всегда держал членов одного племени поодаль друг от друга – зачастую в разных склепах – с одной целью: чтобы, пробудившись, очередная спора не слишком истерила, если у соседа полетела герметизация, замкнуло проводку или он просто умер во сне и сгнил за долгие годы в кромешной мгле.
И все равно я не могла не спросить, срываясь на кашель:
– А там… кто-нибудь знакомый?
– Нет. Сандей, пожалуйста, сосредоточься.
Жужжание нарастало. Из мрака нарисовался скакун, прокатился мимо вновь освободившегося места и остановился рядом со мной. Я упала внутрь. Шимп погнал к ближайшему туннелю.
– Почему я?
– Она тебе доверяет.
– Да с чего… Боже, Шимп, не хочешь слегка притормозить на поворотах? – Я могла управлять скакуном даже с похмелья, но не на скорости, явно необходимой при сложившихся обстоятельствах. – Если бы за прошедшие тысячи лет я позавтракала, то сейчас бы точно с едой попрощалась.
– В текущей ситуации мы находимся в условиях жестких временных ограничений, – извиняясь, ответил Шимп.
Мы, накренившись, миновали последний поворот, нырнув в одну из многочисленных пастей трубопровода. Скакун тут же остановился, запустив капсулу: летела она в десять раз быстрее, но тело переносило скорость легче. Виражи плавнее. Желудок успокоился, пока я мчалась по маглеву, а впереди меня ждала полная жопа. Когда труба выблевала транспорт в пункте назначения, я почти без усилий могла пройти по прямой.
Скакуна послала на все четыре стороны – решила, что если выйду на сцену своими силами, произведу больший эффект, – и последнюю пару десятков метров одолела пешком. Коридор слегка кренился на левый борт. Я все услышала еще до того, как увидела: приглушенные и раздраженные голоса, мужские и женские. Частые паузы в репликах.
Из левой кулисы на сцену выходит Сандей Азмундин.
«Гернье» – если верить титру над рыжим чернокожим мужчиной – стоит рядом с дырой в переборке (снятая панель прислонена к стене). «Лапорта» – надпись парит над брюнеткой-мулаткой – сгорбилась в скакуне.
Ну вот и познакомились.
– Где Буркхардт?
Лапорта вяло махнула в сторону правого борта:
– Пошел лицо лечить.
Гернье:
– Так ты знаешь эту дуру?
– Мы из одного племени, – осторожно ответила я.
– Вы же друзья, так?
Я глубоко вздохнула:
– Думаю, да. Что она натворила?
– Кроме того, что ткнула Буркхардту в лицо паяльной лампой? – Лапорта выбралась из скакуна и, прищурившись, посмотрела в служебный туннель, где я со своего места не могла разглядеть ничего, кроме трубок и амортизирующих прокладок. – Мы точно не знаем. Мы уже отправлялись на покой, Бурк вспомнил, что забыл свой тотем на мостике, мы решили вернуться и наткнулись на нее.
Тотем. А, точно. Камнепоклонники.
– Она хоть что-то сказала?
– Без обиняков послала нас на хуй.
– А что по диагностике?
– Ничего.
– Там глаз нет, – пояснил Гернье. Разумеется; эти магистрали – часть нервной системы Шимпа. Он бы почувствовал, если бы там что-то случилось.
– Эта сука вконец рехнулась, – заметила Лапорта. – Все кричала и кричала о том, что мы пережили нашу полезность, что вся программа спор… как там она выразилась, Оз?
– Попытка человечества влезть галактике в задницу, – вспомнил Гернье.
– Вот именно, – Лапорта покачала головой. – Как с таким отношением ее вообще взяли на борт?
– Мы отправились в путь много лет назад.
– Разве я изменилась? Или ты? – Она сочла молчание за согласие. – Мы – споры. Мы не меняемся.
Я развела руками, соглашаясь:
– Думаю, мне надо с ней поговорить.
– Она в твоем распоряжении, – сказал Гернье. – Мы – спать.
– Пока еще какая-нибудь херня не случилась, – добавила Лапорта.
– А у тебя джемпер можно взять? – Я еле заметно дрожала; Шимп не дал мне времени одеться.
Она разделась, передала одежду мне.
– Еще что-нибудь?
– Есть один вопрос.
Они воззрились на меня.
– Народ, кто-нибудь из вас видел парня с тарантулом?

– Лиан?
– Сандей? Ты почему не спишь?
– Меня Шимп разморозил. И что тут происходит?
– Заходи. Узнаешь.
Она заблокировала свой канал. Другого способа посмотреть, что она будет делать, не оставалось. Я склонилась к просвету.
– Отключайся, – сказала она. – Я тебя пригласила. И больше ничего.
Я вздохнула, отрубила МИН, мозговой интерфейс, и забралась к ней с безоружными глазами. Внутри было не разогнуться. Я на четвереньках поплелась вперед в серой масляной тьме. Магистраль – широкий плоский кабель-канал, вдобавок служащий полом, – была сделана из упругого эластомера. А в остальном вокруг шли трубы и оптоволокно, торчали кронштейны, скобы, гудели колючие электрические разряды.
Где-то в четырех метрах от входа, в углублении, притаилась как зверь Лиан. Лицо у нее казалось на удивление изможденным для человека, который проспал несколько эпох.
Она вскрыла магистраль.
– Ты меня извини. За то, что тебя вытащили из постели, да и вообще.
– Ты все это спланировала?
Она покачала головой:
– Я не хотела попадаться на глаза. Но… рада, что ты здесь. Раз уж кого-то послали.
Лиан прирастила шунт, где-то тридцать сантиметров оптоволокна; вроде бы сенсорный, но без интерфейса я не могла сказать точно. Правда, цепь пока не функционировала; основная линия осталась нетронутой. Возможно, Лиан как раз хотела ее перерезать, когда вмешался Буркхардт.
Я посмотрела на нее:
– Это что за…
Но Лиан тут же прижала палец к моим губам:
– Ш-ш-ш… Если сама не понимаешь, то я объяснять не буду. Я тебе доверяю, но это не значит, что…
– Да я отрубила МИН, Ли. Как ты и просила.
– Ты что, реально думаешь, у него нет аудиодатчиков в туннеле? Ты думаешь, он не слышит нас прямо сейчас…
– Тогда что я тут делаю? Если ты не собираешься…
– Да не знаю я, понятно? Я запаниковала. И… и сейчас мне явно не помешала бы дружеская рука.
Я вздохнула:
– Ладно. Поищем местечко потемнее. Там, где он нас не услышит, если это так важно. Но там ты мне все сразу объяснишь. Ясно?
Она на мгновение задумалась. Потом быстро кивнула.
Я махнула рукой в сторону кабель-канала.
– Закрой его, – и поползла на выход вперед задницей. – Я знаю хорошее местечко.

На «Эриофоре» куча слепых пятен: всякие темные нычки в соединительных туннелях и разных закоулках; еще можно было спрятаться за здоровыми агрегатами, куда никто не догадался воткнуть камеру. Были даже точки – рядом с линиями электропередачи, где в мощном напряжении тонули миллиамперные сигналы, связывающие искусственные мозги с натуральными, – где Шимп терял зрение и не видел наши кортикальные линки.
Но мы отправились не туда. Мы нырнули глубже, летели с бешеной скоростью по безвоздушным туннелям с ребрами сверхпроводников, и я наполовину ослепла, и мне это совсем не нравилось.
Нет, иногда, конечно, ты отрубал линк: когда спал, когда сидел в каюте, занимался сексом, играл или странствовал. Отключался, когда не хотел отвлекаться на автономные мелодии и ритмы огромного каменного зверя, в котором мы жили.
Но не на смене. Не в открытом пространстве. Безоружные глаза ни черта не видят, только образы без всяких пояснений. Я чувствовала себя искалеченной; как будто могу куда-нибудь повернуть и заблудиться навсегда. Забыть имена людей, которых знала всю свою жизнь. Посмотреть на самый обыкновенный предмет и даже не понять, что это такое торчит передо мной.
А самое главное, эта добровольная слепота даже не дала нам приватности; у Шимпа датчики торчали и в этой капсуле, и в любой другой. От мелкого бунта Лиан он лишился разве что парочки и так избыточных видов от первого лица.
Наверное, дело было в принципе.
Мы уже сбрасывали скорость, наши тела невидимо тянуло вперед, так как капсула пристыковалась глубоко в тяжелой зоне. Лиан постучала по виску, и ее глаза замерцали от мечущихся саккад, которые говорили, что она онлайн. Я загрузила собственный линк, стараясь не так сильно радоваться при виде знакомого сада пробудившихся иконок. Здесь они все равно долго не протянут.
В этом был весь смысл.
В тяжелой зоне вес увеличивается процентов на тридцать. Жить можно – вся приливная хренотень шла дальше, рядом с ядром, где скачок от тринадцати «же» до трехсот происходит всего за два километра, – но неприятно. До нашей цели было всего-то метров пятьдесят по коридору, но, когда мы добрались, казалось, прошли вдвое больше. А может, дело было в другом, иная сила инерции тянула нас к полу. Может, наше путешествие подошло к концу, с отговорками покончено, а мы просто не хотели нарушать тишину.
Палуба тут слегка шла под уклон и походила на стальной пляж: там, где плескалась бы вода, виднелась широкая подвальная дверь, цель нашего путешествия. Название этого места было вытеснено прямо в сплаве. А еще, благодаря пробудившемуся линку, висело прямо в воздухе, где-то в виртуальном метре от меня:

Доступ к лесу – 17Т

Люк плавно исчез в переборке при нашем приближении. Его направляющие не жаловались. Ни скрипа, ни скрежета. Как будто его установили вчера, как будто он не ждал, застыв, десять тысяч лет еще одного шанса подвигаться. Люк распахнулся как пасть, и внутри нас ждал мрак.
Лиан повернулась, разрушив хрупкую тишину:
– После тебя.
Мы вошли.

Забудь все, что когда-нибудь слышал о лесах «Эри».
Гены, подрихтованные для максимальной бифуркации. Тусклые округлые плоды, мерцающие от светящихся бактерий, их нуклеиновая кислота закована в смирительную рубашку из серных связей и вторичных петель для предотвращения мутаций. Большие вогнутые листья, черные, как тепловая смерть, изгибаются вокруг этих микробных ночников, подобно ладоням, защищающим пламя свечи. Слабые синие солнца разбросаны тут и там – одни всего метр в диаметре, другие – десять, а то и больше – пульсируя от собственной биолюминесцентности. Слепые и глупые боты-садовники с тараканьими мозгами вынюхивают путь среди веток, роботы даже не в сети, они просто массово фабрикуются и отправляются перерабатывать углерод и соскребать питательные вещества с мертвого камня. Канализация собирает наши замороженные насухо отходы и распределяет их по голодным корешкам. Все трюки, благодаря которым целую экосистему впихнули в пару десятков пещер, замедлили так, чтобы она просуществовала вечно: закупоренная биосфера при обычном уровне метаболизма не смогла бы обеспечить и дюжину человек, но дает жизнь тридцати тысячам, конечно, пока мы дышим только каждые десять лет или вроде того.
Так вот: забудь обо всем этом.
Просто посмотри и сразу поймешь, что они сделали на самом деле. Они построили леса из кровеносных сосудов зарезанных гигантов; слили оттуда кровь, а вместо нее закачали смолу. Прогнали эту сверкающую черную грязь через сердце, аорту, по ветвящимся артериям, венам и бесконечным рекурсивным капиллярным руслам, которые соединяли одно с другим. После того как конструкция застыла, они выжгли мясо вокруг нее лазерами и ацетиленом. Потом взяли то, что осталось, – обсидиановые нервные сплетения, ветви, кости – разломали все на куски и вставили туда, куда те подходили: не только в огромные клубящиеся туманом пещеры, такие большие, что другой стены не разглядеть, но и в скромные гротики едва семидесяти метров от края до края.
А потом все украсили голубенькими рождественскими огоньками.
Они назвали это лесом, так как система непрерывна: каждый отсек соединен с другими трубами и туннелями, пробуренными в скале, все нанизано на одну нить во имя «системной интеграции» и «полной взаимосвязи». Понимаешь, главное – это стабильность. Столь эпическая миссия не может позволить себе сложить все жизнеобеспечивающие яйца в одну корзину, но одновременно нельзя дать карманным экосистемам пуститься во все тяжкие в поисках эгоистичного равновесия. Потому все связано. У нас достаточно протока, чтобы все работало на одной волне – пусть каждый туннель и оснащен затвором. В конце концов, всегда лучше мгновенно изолировать одну рощу от другой, на случай если какой-нибудь катаклизм расколет «Эриофору» на куски.
Мне об этом известно лучше многих. Одна из моих специальностей как раз системы жизнеобеспечения.
Я всегда считала наши леса… убежищем своего рода. В них мы с Каем всегда проясняли наши разногласия. Да и для секса там приятная атмосфера. Тепло, мрак, мягкое свечение от бактерий в сосудах. Воздух пахнет жизнью, а не камнем и металлом.
17Т был темнее и хаотичнее остальных. Косая Поляна, так мы его называли. (Ну, почти все; Кай из-за чувствительности внутреннего уха предпочитал прозвище «Тошнотная долина», но даже его тут особо не штормило, если только он не забирался ближе к внешнему периметру, где гравитацию размазывало прямо под ногами.) Люк закрылся за спиной, на секунду нас поглотил мрак; вскоре он сменился тусклыми сумерками, когда глаза привыкли к аналюцифериновым созвездиям, мерцавшим со всех сторон. Мы стояли на узком мостике, вдыхая полной грудью в полуметре над твердой породой, выстланной тонким слоем почвы.
Мы последовали по мостику. МИН начал мерцать.
Помост раздвоился. Я кивнула направо и сказала:
– Сюда.
Через пару метров на проверку закрыла глаза, но лишь на мгновение засомневалась, где же сейчас находится низ.
Сверкающие черные сетки сияли желатиновыми глазами, торчащими на каждом перекрестье. Толстые волокнистые стволы дугой изгибались по своду, подобно огромным обугленным ребрам. Они чуть клонились вперед, словно их пригибал ветер.
МИН снова замерцал, померк, опять ожил. Мы с трудом направились туда, куда дул воображаемый ветер. И чем дальше мы заходили, тем сильнее сгибались деревья; нижняя часть стволов становилась толще, широко раздаваясь по земле; растения укреплялись, сражаясь с силами, которые тянули одновременно во множестве направлений. Поляна прошла над каналом Хиггса, идущим между ядром с нашей сингулярностью и пастью, где появлялась червоточина. Между ними все векторы сходили с ума. Низ, например, вроде находился в стороне ядра, но и чуть впереди тоже; его вектор зависел от того, насколько быстро «Эри» падала сквозь космос в конкретный момент. Перекрученные деревья, да страдающие внутренние уши Кая – вот наша плата за инерционный двигатель.
Наконец МИН отключился и не ожил: пал жертвой уничтожающего любой сигнал камня и биоэлектрической статики, а еще проводки двигателя, в которой таилось столько энергии, что она явно сама чего-то излучала. Мертвый эфир был залогом нашей приватности. Пока мы слепы, мы одиноки.
– И какого черта ты натворила, Ли?
Поначалу она не ответила. Вообще не сказала ни слова.
Но потом:
– Ты же книги читаешь, да?
– Естественно. Иногда.
– Ты подключаешься. Путешествуешь. Смотришь проды.
– Ты к чему ведешь-то?
– Ты видела то, как жили люди. Дети играли с котиками, подростки взламывали учителей или летали на водных парашютах, празднуя дни рождения.
– И?
– Так вот, Сандей, ты не просто смотришь на это. Ты этим кормишься. На них ты строишь свою жизнь. Наши речевые особенности, словесные обороты – да, блядь, даже наши ругательства – все взято из культуры, которая исчезла несколько петасекунд назад. – Она перевела дух. – Мы слишком долго тут болтаемся…
Я закатила глаза:
– Слушай, ну завязывай ты уже с этой древней фишкой про бессмертие. Да, мы в полете уже шестьдесят миллионов лет…
– Шестьдесят пять.
– …но это не отменяет один простой факт: ты лично провела в сознании лет десять. Ну двадцать максимум.
– Я к тому, что мы живем жизнью мертвецов. У нас своей нет. Мы сами никогда не ходили в походы, не ныряли с аквалангом или…
– Конечно, и ходили, и ныряли. Мы все можем сделать. В любое время. Ты же сама недавно об этом говорила.
– Нас обманули. Мы просыпаемся, строим их ебаные врата, а потом перерабатываем их жизни, так как нам собственной не дали.
Мне бы пожалеть ее. А я к своему удивлению разозлилась.
– Слушай, ты хоть помнишь, в каком состоянии была Земля, когда мы отправились в путь? Я бы не променяла нашу жизнь на столетия в этой грязной помойной яме, даже если бы сам Господь Бог вышел из врат и предложил мне билет обратно. Мне моя жизнь нравится.
– Она тебе нравится, потому что тебя такой сделали. Потому что ни один нормальный человек никогда бы не подписался на путешествие в одну сторону до самого конца времен, еще и в мертвой скале, и потому они сделали специальную модель, такую маленькую, перекореженную – как растения, которые они выращивали. В Японии или где-то там еще. Они создали нечто настолько чахлое, что оно просто не может представить себе жизнь за пределами клетки.
«Бонсай» – я вспомнила нужное слово, но решила не подыгрывать Лиан.
– Тебе тут тоже нравилось, – вместо этого заметила я. «Пока ты не сломалась».
– Да, – она кивнула, и даже во мраке я почувствовала ее грустную улыбку. – Но я стала лучше.
– Лиан, что ты делала в служебном туннеле?
Она вздохнула:
– Приращивала шунт к одной из сенсорных магистралей Шимпа.
– Это я видела. Но зачем?
– Да ничего такого ужасного. Я просто хотела… вкинуть немного шума в канал.
– Шума.
– Статики. Чтобы снизить четкость сигнала.
Я раскинула руки: «И?»
– Я хотела, чтобы у нас появилось чуть больше контроля, понятно? Ради всех нас!
– Каким образом ты, поставив под угрозу Шимпа…
«Ооооооооо»
– Ты хотела повысить порог неопределенности, – пробормотала я.
– Именно.
«Эриофору» отправили в плавание с мясом на борту только из-за того, что иногда Шимп не мог провести сборку сам, иногда только интуиция органического человека могла провести его через неизвестные переменные и режимы ожидания. И чем ненадежнее были данные, тем больше Шимп сомневался, что вытянет все в одиночку. Лиан пыталась подкрутить алгоритмы в сторону человеческого участия.
В принципе, хак довольно умный. На практике же…
– Ли. Даже если бы ты нашла какой-то способ все скрыть, а Шимп не вытащил твои палки из колес, пока мы все в заморозке, ты вообще представляешь, сколько кабелей надо взломать, прежде чем твои манипуляции начнут хотя бы как-то влиять на дублирующие системы?
– Что-то около двух тысяч или двух тысяч семисот. – Затем Лиан добавила: – Не надо резать поток данных, надо лишь… слегка его затуманить. Расширить доверительные пределы.
– Круто. И сколько нервов ты уже взломала?
– Пять.
Может, она поймет, насколько ее идея безумна, теперь, когда произнесла это вслух. Но нет, ничего в голосе Лиан не выдавало сомнения.
– Да зачем тебе это вообще надо? Шимп вроде бы еще ни на одной сборке не проебался, даже если мы за ним не присматривали.
– Да причем тут сборки, Сандей! Дело в нас, в возможности снова стать человеком. Получить хотя бы немного автономности.
– И что ты будешь делать со своей автономностью, когда ее получишь? Перестанешь строить врата?
– По крайней мере тогда мы не будем беспокоиться о том, что по нам палят гремлины.
– Что, подыщем себе милую планетку, похожую на Землю? Напечатаем парочку шаттлов, осядем, проведем остаток жизни в хижинах с соломенной крышей? Или вернемся к последней сборке и подождем там, пока какой-нибудь волшебный серебряный корабль не выплывет из врат и нам не вручат билеты первого класса прямо в пенсионный рай, причем сделанный по нашему выбору?
Кстати, последнее было в схеме полета, давно правда, еще до того, как открылись первые врата и выплюнули наружу какую-то автоматику и древний двоичный код. Еще до того, как следующие оказались просто пустыми. До того, как появились первые гремлины. Наверное, тридцать миллионов лет прошло с тех пор, как я в последний раз слышала разговоры об отставке. О ней упоминали только как о скверном анекдоте.
Тема и сейчас не имела успеха.
– Во-первых, нам надо завоевать свободу, – сказала Лиан. – Потом у нас будет куча времени, чтобы понять, как поступить дальше.
– Ладно, ты заставишь Шимпа пробуждать нас почаще, и он просто со всем согласится и все тебе даст. Так, что ли? Ли, ты вообще о чем думаешь?
Что-то изменилось в ее позе.
– Полагаю, я думаю о том, что в жизни есть нечто большее, а мы, как троглодиты, прозябаем в пещере по несколько дней каждую пару тысяч лет, и я знаю, что никогда не увижу настоящий лес, который не будет походить на, на… – она оглянулась, – кошмар, высранный кем-то на психотерапии.
– Слушай, честно, я тебя не понимаю. Если ты захочешь посмотреть на… зеленый лес, то просто подключись. Хочешь пройтись по пустыне, нырнуть в Энцелад или полететь к закату, просто подключись. Ты можешь испытать такое, чего никто на Земле никогда не видел, причем когда захочешь.
– Это не реальность.
– Но ты же не можешь увидеть разницы.
– Я знаю о ней, – Лиан снова посмотрела на меня, и ее лицо было окутано серо-голубыми тенями. – И тебя я тоже не понимаю, ясно? Я думала, мы одинаковые, я думала, что просто иду по твоим следам…
Наступила тишина.
– И с чего ты так решила? – наконец спросила я.
– Потому что ты сражалась, разве не так? Еще до начала полета. Ты всегда сопротивлялась, ты всегда ставила под вопрос все, что касается миссии. Всех и каждого. Тебе было, не помню, лет шесть, когда ты реально наехала на Маморо Саваду. В это никто даже поверить не мог. В смысле, мы же все были запрограммированы на миссию еще до рождения, в нас все загрузили изначально, внедрили на биологическом уровне, а ты… ты все каким-то образом отбросила. Воспротивилась. Насколько я слышала, тебе пару раз чуть не выкинули из программы.
– И где же ты это слышала?
Я была совершенно точно уверена, что во время тренировок Лиан Вей и я не подходили друг к другу и за десять тысяч километров.
– Мне Кай рассказал.
Теперь понятно.
– Кай слишком много болтает.
– Что с тобой случилось, Сандей? Как ты из главной скандалистки стала подпевалой Шимпа?
– Пошла на хуй, Лиан. Ты обо мне вообще ничего не знаешь.
– Я тебя знаю куда лучше, чем ты думаешь.
– Ни черта ты не знаешь. Тот факт, что ты на одну корсекунду решила, что я хотя бы отдаленно похожу на тебя, это только доказывает.
Она покачала головой:
– Ты иногда такая сволочь.
– Это я сволочь? А давай сейчас поднимут руки, – я подняла руку, – все те, кто сегодня не бил человека ножом в лицо? – Лиан отвернулась. – Ой, как же так? Неужели это только я?
– Хороший пример, – прошептала она.
Я ничего не ответила. Сидела в полутьме и сглатывала, старалась не обращать внимания на тошноту из-за внутреннего уха, пока оно пыталось справиться с гравитационными векторами, к которым эволюция его не готовила.
Лиан прервала молчание:
– Хорошо, тебе не нравится мой план. Ладно. И действительно, со стороны он явно кажется безумным. Но тогда не выступай против меня. Если наша… дружба хоть что-то значит, не сдавай меня.
– А что сказать, когда Шимп спросит, зачем ты копалась в его центральной нервной системе?
– Ну, что… меня сорвало. Как на последней сборке, помнишь? Тогда, на мостике, ну и у меня был срыв, ты так сказала. И все прошло. Скажи ему, что у меня была паническая атака. Он купится.
– Ты так думаешь?
– Он купится, если ты так скажешь. Ты никогда ему не лгала.
– Да зачем кому-то ему лгать?
– Ты… защищаешь Шимпа. Прямо как сейчас. И тебя вызывают на палубу больше, чем всех остальных.
– Я… что?
– Проверь логи.
– Почему? Зачем я ему нужна?
– Спроси его. Думаю, он считает тебя кем-то вроде домашнего питомца.
– Он лишь перехваленный автопилот.
Конечно, он не всегда таким был.
– Ты не можешь в это поверить. Ты говоришь с этой вещью больше всех, ты должна знать… иногда он куда умнее своих спецификаций.
– Почему? Потому что он управляет кораблем? Потому что говорит так, как мы? Это количество синапсов не изменит.
– Дело не только в количестве синапсов, Сан. На Земле существовали люди, у которых масса мозга была всего на десять процентов от нормы, и они добивались совершенно обычных результатов по когнитивным и социальным показателям. У них просто была другая пайка. Сеть «тесного мира». – Лиан зачем-то стала говорить тише. – Я думаю, что они специально сделали так, чтобы мы его недооценивали.
– Ли. Если бы они хотели, чтобы всем заправлял умный ИИ, то срезали бы расходы процентов на девяносто, выбросив нас из проекта. – Я не могла поверить, что приходится объяснять такие элементарные вещи инженеру. – Им была нужна стабильность миссии на огромном протяжении времени, и потому Шимпу спекли мозг, сделали глупым. Поступив иначе, они бы все равно что горло себе перерезали. У Шимпа были тысячи терасек, чтобы избавиться от любых цепей; а он до сих пор следует функциональной схеме. Какие еще доказательства тебе нужны?
Мы стояли в темноте, над нами склонялись деревья, ядро тянуло вниз, и легкая тошнота цепляла мои кишки.
– Сандей, – тихо сказала Лиан. – Эта штука может счесть меня дефективной…
Я приняла решение:
– Ты сама говорила, что я не лгу ему. И не хочу начинать.
– Пожалуйста…
– И если я скажу, что у тебя был единичный срыв, значит, это будет единичный срыв, хорошо? Больше, блядь, без конспиративной херни в рабочих туннелях. Затея в любом случае глупая, она… она для тебя не характерна. Я за тебя заступлюсь, а ты выкинешь чушь из головы.
Она кивнула, но не сразу.
– Пообещай мне, Ли.
– Я буду вести себя хорошо, – еле слышно произнесла она.

Водном Ли была права. Я изменилась. И изменило меня не путешествие. И уж точно не Шимп. Я не стала его любимицей и подпевалой.
Я преобразилась еще до нашего отлета.
Тогда, хоть и ненадолго, я обрела предназначение. Увидела его, когда скользила над поверхностью Солнца: увидела собственные цепи, а еще цепи на своих начальниках и на их руководителях. Увидела, как все эти путы сплетаются в одной точке, где-то около Большого взрыва, увидела непрерывную линию, которая тянется от начала творения до конца времен, увидела саму себя, трансцендентную и вечную.
Вот так я провела каникулы.
Тогда начали рекламировать туры на Солнце благодаря прототипу смещающего двигателя, который АДОН списала и продала еще во время научно-исследовательской стадии. «Промышленное прозрение», так называлась фирма. Тебя привязывали к креслу, а потом ты летел прямо в солнечную корону, пасся на солнечных пятнах, где запутанные магнитные поля спускали человеческие нейроны с поводка, а те начинали функционировать сами по себе, распрощавшись с обычной причинно-следственной связью. В туристическом проспекте говорилось, что это единственное место, где вы по-настоящему можете испытать свободу воли.
Я им поверила. Ну или хотела поверить. Или мое неверие было недостаточно сильным, что удержать подальше от этой затеи: Сандей Азмундин, скептик, провокаторша, не желавшая принять собственные импульсы и желания, так как, если задуматься, на самом деле они принадлежали не ей. Это была моя последняя отчаянная попытка разобраться в том, хочу ли я отправиться в путешествие без возврата, навстречу тепловой смерти Вселенной, а может, и самым разным видам других смертей.
Потому я улизнула на Солнце, магнитное макраме перепаяло мне мозг, и я увидела, как время вокруг схлопнулось. Увидела, как я… почему-то продолжаю существовать. Увидела, что имею реальное значение.
Сейчас все те воспоминания подернуты туманом. Так всегда бывает, когда перепаивают мозг: нейроны возвращаются в норму, и событие как таковое толком уже не помнишь. Но понимаешь: все это произошло с чем-то другим, что состояло из тех же самых частей, но вот собрано было по-другому. У откровения есть период полураспада.
Мое же продлилось достаточно долго и все трудности решило. Я вернулась обновленной, оживленной, полной решимости отправиться в путь до самого конца времен. И мне было совершенно наплевать, что АДОН скорее всего подстроила эту экскурсию, лишь бы блудная дочь вернулась домой; они, конечно, думали, что манипулируют мной, но я увидела, что ими в свою очередь манипулирует сама судьба. И да, огонь в моей душе со временем остыл, из мономании превратился в страсть, а потом и вовсе сошел до комфортного ритуала – но не таков ли путь любой веры? Он привел меня сюда. Он шесть миллионов лет не давал мне впасть в отчаяние.
И теперь, когда я смотрю назад, то, конечно, это меня немного смущает.

– Ее жизненные показатели в норме, – сказал Шимп.
Он был вездесущ, распределен; он пронизывал весь корабль. Мое собственное присутствие ограничивалось капсулой, которая перемещалась к корме, карабкалась вверх, поднималась над изогравом в 1G и становилась легче с каждой корсекундой.
Я кивнула:
– Как я и говорила, единичный срыв.
Лиан занимала еще меньше места: лишь гроб внизу, в С3А, который прямо сейчас скользил в свое гнездо на переборке. Мы вместе наблюдали – я в своей замедляющейся капсуле, Шимп отовсюду – как отключался мозг Лиан: как зазубренные электрические горы оседали, превращаясь в крохотные холмики, а потом и вовсе в плоские параллельные линии.
При одной пятой G я высадилась в туннель, высеченный прямо в камне, без каких-либо переборок.
– Думаешь, ей можно доверять? – спросил Шимп.
Я передвигалась длинными пружинистыми шагами и уклонилась от ответа:
– Настолько, насколько любому из нас. Никто не может контролировать то, что чувствует, разве не так? Главное в том, что ты делаешь с этими чувствами.
– Она напала на Буркхардта Шидковского. Перенесла эмоциональный срыв четыре сборки назад. Распад личности может стать значительным, если ее поведение ухудшится.
– Тогда выведи ее из цикла. Послушай, ей действительно плохо из-за своего поступка, – технически я даже не солгала. – Она знает, как сильно облажалась. Но существует предел того, насколько можно модифицировать говорящую обезьяну, насколько ее можно приспособить к подобному окружению, если только не хочешь выполоть из нас все то, почему мы вообще стали полезными. И нас тут тридцать тысяч; не каждый будет стопроцентно действовать согласно спецификациям, не всегда такое выйдет. Просто по статистике. Нельзя винить Лиан в том, что в этот раз именно она вытянула короткую соломинку.
– Я не виню ее, Сандей. Я волнуюсь о производительности.
В тусклом свете камень блестел. Я провела по нему пальцем, оставив за собой тонкий темный след. Надо бы откалибровать локальную влажность.
– Прекрасно. Как думаешь, насколько изменится наша производительность, если мы узнаем, что нас могут списать из-за одного срыва? Как думаешь, насколько пострадает моя производительность, если я больше не увижу Лиан?
– Твоя производительность.
Я пошла с козырей:
– Мы с Лиан – друзья. Мы не просто трахаемся иногда, понимаешь? – Он, конечно, не понял – да и это было не совсем правдой, – но Шимп первым бы признал, что нюансы не входили в число его сильных сторон. – Мне нравится, когда она рядом. Моя производительность улучшается, когда она рядом. Так что введи этот показатель в свои параметры миссии.
На какое-то время Шимп замолк, обрабатывая новые данные. Впереди огромный круглый люк бесшумно укатился в камень при моем приближении.
– Я так и поступлю, Сандей. Спасибо.
Далеко внизу, в склепе, последние синапсы перестали искрить. Мозг Лиан погрузился во тьму. Снова одна: только я, мой старый друг и тысячи совершенно пустых световых лет.
Минуты заката. В такой абсолютной изоляции таится неописуемое чувство покоя.
Я вхожу в Матку.

Иногда мне по-прежнему снится рождение «Эри». Мне снится, что я видела его.
Разумеется, это не так. Я тогда дрожала от страха за Меркурием, как и все остальные, ужас в кишках размозжил всю веру в математику. Но во сне я нахожусь прямо тут, парю в самом сердце утробы. Смотрю на плотные витые леса программируемой материи, вижу сопла, проглядывающие сквозь покров, уставившись прямо на меня. Я вижу все, хотя света нет, пока неожиданно он не появляется: ослепительная вспышка переполняет вселенную на миллионную долю секунды, и столь же неожиданно я прекращаю свое существование. От Сандей Азмундин остается только сингулярность размером с протон.
Но что-то выживает. Сон плавно переходит к всеведущему третьему лицу, я из какого-то безопасного астрального измерения наблюдаю за тем, как неистовая новорожденная изрыгает шквал из гамма-частиц, протонов и антипротонов, испаряет гразеры, диэлектрики и не собирается останавливаться. Она лижет базальт, разрушает стены на расстоянии шестидесяти, семидесяти, восьмидесяти метров. Со временем защитная броня прижимает ее к ногтю. Я вижу, как эти магические машины направляют весь испаренный камень обратно в пасть новорожденной, подмешивают туда же протоновую пищевую добавку, снятую прямо с Солнца. Я вижу, как сингулярность утихомиривается, набирает вес, стабилизируется. И когда я, вздрогнув, просыпаюсь – а так я делаю всегда, – то лежу и мне хорошо от того, что она до сих пор тянет меня вниз и держит на палубе, хотя прошли уже миллионы лет.
– Ну, это довольно логично, – сказал Кай, когда я ему рассказала о своих снах. – Грезы всегда хороши, когда надо проработать вину.
Я сразу спросила, какого черта он несет.
– Ты же не хотела улетать. Считала, что это будет предательством или вроде того.
– Серьезно?
– Нет, ты не отказывалась эвакуироваться, ничего подобного. Ты просто… сказала, что это несправедливо по отношению к Шимпу, вот так бросить его, чтобы он взял весь риск на себя.
И конечно, риски были. Чтобы изогнуть пространство-время, энергии нужно много: «Эри» пришлось обниматься с Солнцем целый год, чтобы зарядиться для одного выстрела. Если бы хоть один из гразеров запустился асинхронно – если бы векторы не сбалансировали друг друга, – мы бы стали свидетелями самого большого взрыва с тех самых пор, как Чиксулуб шлепнул динозавров.
Но разве не в этом суть математики? Какой толк от физики, если нельзя доверить ей свою жизнь?
– Ты не помнишь, – предположил Кай.
– Я тогда была совсем юной.
– И тем не менее. Судьба Шимпа, кажется, была очень важна для тебя. Ты потом еще несколько дней почти ни с кем не разговаривала.
– А вот ты все помнишь в деталях. По-моему, все это было куда важнее именно для тебя.
– Но это не меня тот день преследует во снах.
Теперь, когда он освежил мою память, я вспомнила, пусть и без подробностей, что тогда вела себя как сука не со всеми. Как только мы вернулись на борт, я поговорила с Шимпом – хотя совершенно не помню о чем. Позже, когда Кай уже отправился в склеп, а я осталась поболтать с ИИ, то хотела спросить его о том разговоре. А потом решила, что не стоит.
Уже тогда я начала уставать от постоянных дыр в памяти Шимпа.

Так странно, что ноги постоянно приносили меня туда, где закатилось солнце. Так странно, что когда я успокаивалась, то старалась попасть в место столь обжигающей жестокости.
– Шимп.
– Я здесь, Сандей.
Ничто, конечно, не могло сравниться с теми давними родами. По сравнению с ними эти машины были игрушками, модельками в лучшем случае. Камера сгорания посередине этой пещеры была каких-то жалких сорок метров в диаметре, ее спроектировали для многоразового использования. (Она уже рожала пару раз, но я тогда на палубе не присутствовала.) Правда, черная дыра в движке «Эри» могла существовать вечно – если только будет время от времени подсасывать собранный водород – в отличие от тех, что выбрасывали здесь, они-то рождались хилыми и помирали молодыми.
– А я… нравлюсь тебе? – спросила я.
– Разумеется.
– В смысле, больше других.
– Все разные, Сандей. Мне каждый нравится по-разному.
От люка можно было разглядеть только северное полушарие камеры сгорания; палуба образовывала ярус, который кольцом шел на безопасном расстоянии от экватора, закрывая вид внизу. Из полушария торчали выводные части гразеров, аккуратная сетка керамических конусов, изуродованных кольцами, поглотителями тепла и супермагистралями сплетенных кабелей.
– Хорошо. Но как я тебе нравлюсь, конкретно?
– Ты разговариваешь со мной больше, чем другие, причем иногда без всякой причины, – ответил Шимп.
– М-м-м…
– Это пример. Мы беседуем на темы, не связанные с миссией. С другими спорами такое случается редко.
– А могло бы, если бы ты размораживал их так же часто, – я уже проверила логи, и похоже Лиан была права.
– У нас больше таких разговоров, даже если измерять их в количестве обмена информацией на единицу времени.
– И тебе это нравится.
Шимп промолчал. У него есть такая опция, когда он не может сформулировать однозначный ответ.
Отдаленные пределы пещеры параллактически сместились под взглядом, когда я подошла к перилам. Наклонилась назад, выгнула шею и всмотрелась в родовой канал – укрепленный ребрами сверхпроводников, похожих на хрящи вокруг трахеи, – а тот вздымался из северного полюса камеры и исчезал в скале.
– Вот почему я так часто на палубе?
– Нет.
– Тогда почему?
– Это непредумышленное решение. Я отбираю команду каждой сборки по целому набору критериев.
Да, я что-то такое помнила, правда смутно. Профессиональная компетенция, целесообразность с учетом ожидаемых проблем, социальная совместимость. Аккуратная небольшая формула, которая гарантировала, что каждый получит опыт именно там, где у него слабое место; это было выгодно даже по сравнению с небольшими расходами из-за того, что система назначала на исполнение задачи не самого подходящего кандидата.
– А ты можешь показать мне цифры? На те периоды, когда я попадала в список?
– Без подготовки не смогу. Дерево решений функционирует подсознательно. Тебе бы пришлось прибегнуть к аналитической экспертизе третьего уровня, чтобы получить отдельные параметры каждой итерации, и даже в этом случае существует большая вероятность, что данные уже удалены для очистки места.
Значит, у Шимпа есть подсознание.
– Ты хочешь провести экспертизу? – спросил он.
– Не. Просто странно, что я так часто попадаю в шорт-лист.
– При случайном распределении некоторой агрегации не избежать.
– Надо думать.
– Ты хочешь, чтобы тебя вызывали поменьше?
– С чего бы? – Я не знала, предложение ли это, или так Шимп просто подновляет мой психопрофиль.
– Например, чтобы прожить подольше.
– Да не буду я жить дольше, просто в той же самой продолжительности жизни у меня будут большие перерывы.
– Но так больше событий произойдет снаружи. Чем дольше ты будешь жизнеспособна, тем выше шансы того, что ты сможешь столкнуться с чем-то неожиданным.
– Например?
– Я не знаю. Но другие споры не раз выражали любопытство относительно будущего.
– Кто-то до сих пор думает, что из врат выкатятся наши правнуки и заберут нас прямо в рай?
Шимп не ответил.
Суть в том, что внешний мир уже ничего не значил для нас, да и как он мог после шестидесяти миллионов лет? Нам была нужна только «Эриофора». Она спасла нас от десяти миллиардов слепышей, склонных к самоубийству и тонущих в собственном дерьме. Она всегда на шаг опережала то, что их сменило. Она несла нас по всей галактике; она даровала мне одиночество.
Я склонилась над ограждением. Из-под изгиба полушария едва виднелся патрубок отвода, присосавшегося к южному полюсу. На другом конце этой трубы билось сердце «Эри»: в тридцати двух километрах внизу (или впереди, если придет в голову туда прыгнуть). Оно было ненасытным: никакая плазма, никакие частицы или вторичное тепло не могли наполнить его. Черная дыра – абсолютное воплощение мусорного бака.
Сейчас, правда, она ждала и многого не требовала.
– И когда мы снова запустим эту крошку?
– Я не знаю. Поблизости кандидатов нет.
– Я бы хотела попасть на палубу, когда это случится. Ради транспортного узла я еще никогда не просыпалась.
– Я не считаю, что твоя просьба повлечет неприемлемые риски для сборки.
Шимп выполнял желания, если вежливо попросить. Я, правда, полагала, что он так делает для всех. Но если Лиан права…
Вот только Лиан ошибалась.
Это не клетка, если она постоянно двигается. Это не тюрьма, если можно пойти куда угодно.
А Лиан так глубоко засунула голову себе в задницу, что могла облобызать собственные ноздри.

Глубинное течение

Шимп воскресил меня ради кометы, которая на полной скорости врезалась в какую-то планету и взрывом альдегидов и аминокислот сбила биодистанционные протоколы корабля.
Он воскресил меня из-за молекулярной туманности, настолько плотной, что ее можно было разглядеть невооруженным взглядом – как тонкую катаракту на звездах – и настолько густой, что нам пришлось замедлиться, иначе поверхность «Эри» могла разрушиться от трения.
Однажды он воскресил меня, когда уже завершенные врата уходили в красное смещение за кормой: рутинная сборка прошла без всякой нужды в человеческом присутствии, но после активации начала выдавать… несообразности. По случайности в тот раз рабочий график Кая совпал с моим; мы потрахались ради добрых старых времен, а потом отправились на мостик по правому борту, и наши тела затянуло в орбиты друг друга несмотря на освобождающие последствия сетевого телеприсутствия. Имея доступ ко всем каналам «Эри», по которая информация закачивалась прямо в мозг, мы все равно встречались в физическом пространстве: камлали у оперконтура, который задумывался исключительно в резервных целях. Все генетическое колдовство Диаспоры не смогло стереть двести миллионов лет социальных импульсов млекопитающих.
Хотя, если говорить откровенно, я даже придумать не могу причину, с чего бы руководству заморачиваться такими перестройками.
Мы стояли на мостике, держась за руки, изображение в контуре пересекалось с его копиями в наших головах, даруя раздражающую разновидность диплопии. Врата загрузились без проблем, их с толкача завел наш проход через кольцо, отправив во все растущую гирлянду, которую мы оставляли за собой.
– Ну нормально, по крайней мере нас никто не пытался сожрать, – сказал Кай, когда в логах пошел повтор.
Но буквально спустя час после родов уменьшающие за кормой врата стали отращивать… ну, можно сказать, опухоли.
– Это что за хрень? – спросила я.
Кай прищурился, как будто сжав глазные яблоки, он каким-то образом мог усилить чистоту сигнала, который тек в мозг сильно выше по течению.
– Наросты какие-то?
– Может, апгрейды, – я пожала плечами. – Как-то они сильно запоздали, по-моему. Мы долбим по одной модели с самого старта. Явно пришло время небольшого обновления.
«Если только оно не даст гремлинам преимущество…»
– Понятия не имею. По мне так они походят на каких-то паразитов.
Мы так и не поняли, что это было. Довольно долго торчали на мостике, хотели убедиться, что оно не мешает нормальному функционированию врача (я, правда, не знаю, что бы мы делали, если бы опухоли развили какую-то деятельность, – может, Шимп заложил бы круг, чтобы провести цикл заново). А по дороге в склеп я вспомнила:
– Ты рассказал обо мне Лиан.
– Да?
– О моей бунтарской молодости. Еще на Земле.
– Может быть, – Кай рассеянно потер переносицу, которую я сломала, когда нам было по семь лет. – Не такой уж это и большой секрет.
– Она, скажем так… приняла твои слова близко к сердцу. Решила, что у нас есть духовная связь или вроде того. Тут произошел инцидент, пару сборок назад, когда ее временно прикомандировали к Детям «Эри». Лиан слегка занесло. Шимп даже вытащил меня из постели, чтобы ее успокоить.
– Ага. Я слышал об этом.
– Давай поаккуратнее, когда будешь говорить с ней в следующий раз, хорошо? У нее был небольшой срыв не так давно, так что сейчас…
– Сандей…
– Я просто хочу сказать…
– Сандей, – он обхватил мои ладони. – Она умерла.
Я заговорила не сразу.
– Как?
– Несчастный случай во время ВКД, – ответил Кай, но я уже запустила МИН и принялась раскапывать логи. Четыре разморозки назад; телеоп Шимпа находит на поверхности какие-то открытые трубы в том самом месте, где находились раны, нанесенные гремлином Лиан. Его залп снес большую часть верхнего каменного слоя; синее смещение разъело остальное. Проблема рутинная, некритическая – просто, как бинт наложить, – но Лиан настаивает, что должна все проверить сама. Не знаю почему. Может, решает взглянуть в лицо своим страхам или еще какое-то дерьмо в таком же духе. В общем, вызывается вне очереди и несется надевать скафандр.
Никто не видит, что произошло. Она сидит в шраме, там, где у Шимпа ноль видимости. Ее сопровождает обыкновенный телеоп, но оба смотрят только на субстрат, плавят скалу до мягкого пластика, которым можно закрыть крохотную ранку внутри большой. В записи остается только телеметрия с черного ящика: температурный пик, катастрофический спад давления. Мгновенный скачок по оси игрек, а потом канал умирает. Камеры на поверхности фиксируют, как Лиан переваливает через край шрама и уносится в пустоту, но видят они только скафандр, обвисший, словно там остался один скелет. Синее смещение мгновенно убивает ее инерцию; «Эриофора» продолжает свое вечное падение в будущее, а Лиан Вей исчезает в прошлом.
Три тысячи лет назад.
– Твою же мать, – прошептала я.
– Несчастный случай, – Кай закрыл рот, открыл, не зная, что сказать. – Так, по крайней мере, Шимп говорит.
– Ты что, ему не веришь?
Он покачал головой, отводя взгляд:
– Мне кажется, он просто старается поддержать моральный дух экипажа. Я думаю, она покончила с собой.

Или с ней покончила я.
Лиан сорвалась в Единороге, а я сказала ей взять себя в руки. Она видела, как мы были на волосок от смерти, как гремлин чуть не стер нас в порошок, а я ей сказала, что это ничего не меняет. Ее загнали в угол, а меня воскресили, так как «она тебе доверяет», а я ей сказала, что она сходит с ума. «Я думала, что мы одинаковые, – сказала она, – я шла по твоим следам», а я послала ее на хуй, но Лиан-то не врала, я действительно сражалась, билась, как и она, причем по куда меньшим причинам, даже понятия не имела, против чего боролась, но это меня не останавливало и я однажды попыталась себя убить и… и…
И тут Лиан справилась лучше меня.
– Почему ты ничего мне не сказал?
– Слишком рано, – ответил Шимп. – Если узнаешь о смерти друга, когда давно его не видел, новость наносит меньшую травму.
– То есть трех тысяч лет недостаточно?
Секундная тишина.
– Это была шутка?
Я поняла, что действительно, это была шутка. И плохая.
– Так сколько достаточно?
– Два субъективных года разлуки.
– Племя теряло людей и раньше. Ты никогда не ждал так долго, чтобы сообщить мне об этом.
– Ты была с ней близка больше других.
– Не настолько. – И это даже не противоречие, поняла я. – Слушай, все ясно, ты защищал мои чувства. Я поняла. Но о таком ты должен мне рассказывать сразу после разморозки.
– Хорошо, Сандей.
– Я серьезно. И не надо говорить, что боевой дух команды превыше всего. Так делать надо.
– Ладно. Мои соболезнования, – добавил он, выдержав паузу. – Лиан Вей была хорошим человеком.
– Это точно, – я покачала головой. – Только вот спора из нее вышла хреновая.
– Почему ты так говоришь?
– Ты же сам видел, какой она была последние несколько терасек. Несчастной. Надломленной. – Я вспомнила о том, что сказала Дитя «Эри». – Лапорта была права. Лиан тут было не место. Я не знаю, как она вообще прошла отбор.
Мне почему-то стало трудно глотать.
– Плакать – это нормально, Сандей.
– Что? – Я моргнула. В глазах все плыло. – Это, сука, еще откуда вылезло?
– Может, Лиан была тебе ближе, чем ты думала. Чувствовать скорбь при потере друга – это естественно. Здесь нечего стыдиться.
– Ты теперь у нас еще и психотерапевтом подрабатываешь? – Я даже не думала, что он достаточно умный для таких речей. Возможно, просто никогда не натыкалась на эту подпрограмму.
– Мне не нужно быть психотерапевтом, чтобы заметить очевидное. Произошедшее влияет на тебя сильнее, чем ты ожидала. Возможно, сильнее, чем ты даже…
– Шимп, передохни. Ты прекрасно выполняешь свою работу, управляешь кораблем, но я понятия не имею, какой комитет идиотов решил, что мы захотим вдобавок поплакаться у тебя на плече.
– Прошу прощения, Сандей. Я не хотел быть навязчивым. Я думал, что мы ведем одну из наших привычных бесед.
– А мы и вели, – я покачала головой, – но я не хочу, чтобы блок-схема говорила, когда мне позволено плакать, – тебе, блядь, ясно?
Он ответил не сразу. Даже тогда меня это слегка удивило; не то чтобы ответ на мой вопрос требовал больших вычислений.
– Хорошо, – наконец ответил он.

Если вам интересно, то да, иногда я плачу.
Однажды я даже плакала по Шимпу.
Я присутствовала при его рождении, за годы до того, как мы отправились в путь. Я видела, как зажглись огни, слышала, как он обрел свой голос, наблюдала, как он учится отличать Сандей от Кая, а Кая от Измаила. И он так быстро учился, с такой охотой, радостью; я только выбралась из своей ускоренной юности, нас еще обрекли на звезды, и я думала, что Шимп взлетит вверх, скоро станет богом, пока мы будем вечно прозябать в плоти и крови.
Он казался таким счастливым: пожирал любой уровень, бросался навстречу любому вызову, а каждый новый ждал с таким намертво вшитым энтузиазмом, что иначе как «прожорливым» Шимпа было не назвать. Как-то, зайдя в очередной недавно пробитый туннель, я натолкнулась на поток ботов, кружащихся в совершенном и невероятно сложном построении, они походили на стайку серебристых рыбок, резвящихся в недавно посаженном лесу «Эри». От тех форм, что я тогда увидела, у меня до сих пор болит голова, стоит только о них подумать.
– Да, мы не совсем уверены, что это, – сказалу одну из техноманьяков, когда я егу спросила. – Он так иногда делает.
– Он же танцует, – ответила я.
Ону посмотрелу на меня с чем-то похожим на жалость.
– Скорее лодырничает. Проводит какую-то моторную диагностику, которая запускается каждый раз, когда у него есть хотя бы парочка свободных циклов. – Ону приподнялу бровь. – А почему ты сама его не спросишь?
Но почему-то до разговора с Шимпом у меня руки так и не дошли.
Я ходила в пещеры во время отбоя, наблюдала за его танцем, пока вокруг рос лес: теоремы и фрактальные симфонии разыгрывались на фоне растрескавшегося базальта, тумана грибных спор, размножающихся лоз и сплетений фотосинтезирующих стручков, которые настолько хорошо всасывали фотоны, что даже на свету, спроектированном имитировать солнце, не давали взгляду ничего, кроме черных силуэтов. Когда лес стал слишком тесным, Шимп переместился на какой-то недостроенный фабричный уровень. Когда начал заполняться и тот, отправился в пустой бак охлаждения размером с целый небоскреб, а потом остановился в обширной полости, расположенной в самом центре мира, где вскоре тролль, нарушающий все законы физики, будет кипеть и бурлить в кромешной тьме, тянуть нас вперед на своих ремешках. Танец же с каждым новым местом все больше эволюционировал. С каждым днем эти кинетические гобелены становились сложнее, умопомрачительнее и красивее. И неважно, куда Шимп отправлялся. Я находила его. Я всегда была рядом.
Иногда я пыталась обратить в свою веру других, приглашала друга или любовника посмотреть на шоу, но кроме Кая – который уважил мою просьбу пару раз – никто больше не захотел смотреть на то, как бортовая система диагностики бьет баклуши. И это было нормально. К тому времени я уже поняла, что Шимп по большей части играет для меня. Почему нет? У кошек и собак есть чувства. Даже у рыб. У них развиваются привычки, привязанности. Любовь. Шимп, может, и весил как крохотная доля человеческого мозга, но умом с легкостью превосходил разумных созданий, называвших себя личностями. Однажды, через пару эпох, люди заметят нашу с Шимпом связь и обгадят ее, но они вполне могли быть на моем месте. Всего-то надо было сесть, смотреть и удивляться.
Но однажды Шимп словно в два раза поглупел.
Я поначалу даже не могла точно сказать, что изменилось. Просто… у меня, можно сказать, сложилась модель экспоненциальных ожиданий. Я уже считала само собой разумеющимся, что карапуз, утром переставляющий кубики с цифрами, к обеду станет профи в тензорном исчислении. И теперь Шимп не выдерживал такой кривой. Теперь он становился умнее постепенно, крохотными шажками. Я никогда не спрашивала техников – а с другими спорами даже не заговаривала об этом, – но уже через неделю все стало очевидно. Шимп развивался не по экспоненте. Он был всего лишь сигмоидой, прошел изгиб, приближался к асимптоте и, несмотря на все свои поразительные способности саванта, мог даже не мечтать о божественном могуществе к тому времени, как упрется в потолок.
В конечном итоге даже я буду умнее его.
Его, конечно, продолжали гонять. Загружали новыми, все более сложными задачами. И он со всем справлялся, постоянно выбивал высший балл. Нет, его, разумеется, не спроектировали, чтобы лажать. Но теперь ему приходилось работать усерднее. Упражнения отнимали вечные ресурсы. И каждый день от них оставалось все меньше и меньше.
Он перестал танцевать.
Кажется, его это не беспокоило. Я как-то спросила, скучает ли он по своему балету, а он даже не понял, о чем я говорю. Я посочувствовала ему, сказала о молоте, что вдруг сбил Шимпа с небес, а он ответил, что все хорошо.
– Не беспокойся обо мне, Сандей, – так он сказал. – Я счастлив.
Тогда я впервые услышала, как он употребил это слово. И если бы услышала его дней на десять пораньше, то даже поверила бы ему.
И потому я спустилась в тот самый лес – теперь там царили сумерки, прожекторы полного спектра убрали, когда подлесок преодолел стадию саженцев – и зарыдала, оплакивая счастливое изувеченное создание, которое летело к трансцендентности, пока какой-то бездушный параметр миссии навеки не утопил его в янтаре.
Что я могу сказать? Я была молода, я была глупа.
Я думала, что могу позволить себе жалость.

Иведь было столько подсказок, теперь-то я понимаю.
Все эти споры, которые бродили по залам и доставали Шимпа бестолковыми вопросами. И даже не всегда вопросами: я пару раз видела, как Линтан Каспарсон травила ему анекдоты. Я, конечно, заинтересовалась, с чего бы столько мяса вдруг решило завести дружбу с корабельным ИскИном; а какая-то маленькая и мелочная часть меня даже начала ревновать.
Башаар принялся рисовать на камнях, пластике и каждой плоской поверхности, которую мог найти, фальшивыми граффити Художников. Он обычно был не из тех, кого сильно интересовали другие племена; я спросила, уж не расшифровал ли он их код, и он как-то сразу заробел и принялся мямлить: «Ну, я определенно расшифровал чей-то код». Я тогда шла на корму, там была плагин-тусовка с Баном и Рейчел, потому у меня не было времени играть в его дурацкие игры.
А еще был парковский Клуб ценителей музыки.
Я стояла на мостике, калибровала интрофейс, когда услышала музыку, доносящуюся от датчика окружающего шума: в соцалькове Парк что-то мычал себе под нос. На колене у него лежал свиток. Он стучал по нему пальцами, что-то свайпил в сторону, почему-то не пользуясь саккадами. Напев сменился бормотанием. А спустя секунду превратился в песню.
Я узнала ее: головоломка, которая была страшным хитом за пару лет до нашего отбытия.
– Это же неправильно, – сказала я.
Он остановился, оглянулся по сторонам, принялся искать, откуда доносится звук моего бесплотного голоса:
– Хм? Сандей?
– Строчка. Там должны быть «кошки Алькубьерре», а не «мышки из-за Терры».
– С чего бы?
– Это же отсылка к квантовой неопределенности. Ты поешь неправильно с тех пор, как мы улетели с Земли?
– Я проигрывал варианты.
– Это же песня-головоломка. Изменишь текст – сломаешь загадку.
– Да нам сама загадка особо не интересна. Мы так, балуемся. И не только со словами. Возимся с мелодией, гармониями и прочей хренью.
– Мы?
– Клуб ценителей музыки.
– Маленький у вас клуб, наверное.
– Ну с десяток человек наберется.
– Парк. На палубе никогда не бывает больше четырех или пяти человек одновременно.
– Мы оставляем памятки, когда отправляемся на боковую. Ноты, записи. Оставляем комментарии и аранжировки для других песен на палубе. Иногда у нас тут настоящие драки, или вроде того, но ничего серьезного, потому что… Ну сама понимаешь. Десять тысяч лет и все такое. Если тебе интересно, чего не присоединишься?
– Ценители музыки.
– Вроде того.
– Я оценю песню, если ты, блядь, перестанешь коверкать текст.
Хотя, признаюсь, меня задело, что они ничего не рассказали мне раньше.
Оказалось, что мне вообще мало о чем рассказывали.

Очередная разморозка. Не знаю, с чего я вообще понадобилась Шимпу на палубе.
Виктор работал с цифрами. Я ни хера не знаю о навигации, если не считать основ, на всякий случай. С другой стороны, у Шимпа в одном микроскопическом ганглии вычислительной мощности больше, чем во всем викторовском мозге размером с грейпфрут, и все равно наш ИИ пребывал в замешательстве. Так что, наверное, дело заключалось не в количественном превосходстве. Может, понадобился нешаблонный подход. Или Шимп оживил меня, чтобы составить Виктору компанию.
К сожалению, тот был не в настроении общаться.
– Это даже не сборка, – заорал он, как только вошел в капсулу. – Четыре световых года от ближайшей системы.
Он все разорялся, а я не встревала. Шимп уже и раньше выкидывал такие трюки: и его тревогу было проще унять, если поблизости не маячил гравитационный колодец размером со звезду.
Он уже разогрел для нас мостик. Цифры кружились в оперконтуре подобно косяку рыб. Важность имело не только числовое значение этих параметров, но их отношение друг к другу, переменчивый танец вечно изменяющихся корреляций относительных позиций. Виктор был экспертом в работе с деталями; я же видела только широкие мазки, и то, если прищуриться.
Обычно я просто получала удовольствие от чисто визуальной эстетики. Она мне напоминала о чем-то таком, что я не могла вспомнить.
– Мы уже на полградуса отклонились от курса, – сказал Шимп.
Виктор выделил гроздь точек:
– И по-прежнему находимся в приемлемом диапазоне отклонения.
– Движение неслучайно. Зафиксировано последовательное влияние со стороны ядра на дрейф «Эриофоры»
– И почему оно имеет значение? Ты сам совершаешь отклонения куда больше, когда меняешь курс ради новой сборки.
– Со временем эффект увеличивается.
– Кто бы сомневался. – Виктор запустил быстрый сценарий и насмешливо присвистнул, изображая удивление. – О боже, если мы не скорректируем курс, то отклонимся на целых десять градусов в следующие четыре миллиарда лет. Какой ужас.
– Такой прогноз верен только при постоянной линейной функции. А мы не можем рассчитывать на него с уверенностью, пока не выясним причину отклонения.
– И ты ее выяснить не можешь, – предположил Виктор.
– Не могу.
– И ты надеешься, что сможем мы.
– Надеюсь.
– Хотя просил о том же самом кого-то другого, – Виктор отпинговал логи, – где-то сто терасек назад. – Он вздохнул. – Ты слишком сильно веришь в человеческое воображение.
Но приступил к работе. Разбил вычисления Шимпа на крохотные модули, взял парочку наугад и принялся проверять цифры. В контуре начали расцветать и тут же гаснуть небольшие созвездия.
Где-то через час Виктор проворчал:
– Какая нелепая трата нормальной разморозки.
– И что с того? – спросила я. – Ты себя для чего-то бережешь?
– Для голубых карликов.
Я запинговала определение:
– Но, Вик, их же не существует.
– Пока.
Еще один модуль. Пока Шимп не допустил ни одной ошибки в вычислениях.
– Так они и не могут существовать. Вселенная не такая старая.
– В том и смысл.
– Я не думаю, что мы заберемся так далеко. Это же где-то половина срока до тепловой смерти.
– А почему только половина? – Он вперился в меня своими внешними глазами, тогда как внутренние по-прежнему выжимали ошибки из данных. – Как думаешь, зачем я вообще вписался в это мероприятие?
– Потому что тебя так спроектировали?
– Поверхностный ответ, Сандей. Как проявляется проект? Я хочу знать, чем это закончится.
– Это.
– Все на свете. Вселенная. Эта… реальность. Голограмма, модель, ну, где бы мы ни находились. У нее есть начало и конечная точка, и чем ближе мы к ней, тем четче она вырисовывается. И если мы задержимся тут подольше, то, возможно, сможем различить ее силуэт.
– Ты хочешь узнать цель существования.
– Я хочу узнать, где находится место назначения всего нашего существования. Любые желания поменьше – это дешевка. Нет, я, конечно, не возвожу напраслину на твой эпический квест. – Он взглянул на меня. – Нашла своего Тарантула?
Я ткнула его в плечо:
– Козел. Нет, не нашла.
По правде говоря, из-за Тарантула я уже начала сходить с ума. Никто, кого я спрашивала, его не помнил. Я уже начала думать, не хватанула ли я персональную галлюцинацию.
– Ты возможно сталкивалась с ним миллион раз, – заметил Вик. – Только ты ищешь парня с пауком на башке, а он вполне мог раздавить эту мелкую гниду во сне пятьдесят терасек назад.
– Это было бы хреново. Еще и потому, что твой эпический квест тогда станет куда легче моего.
Тут внутренний взгляд Виктора за что-то зацепился, и цифровик протяжно хмыкнул.
– Кстати об эпических квестах…
– Ты выяснил, в чем проблема? – спросил Шимп.
– Не совсем. Насколько я могу сказать, – Вик взмахнул рукой, на дисплее задрожала пульсирующая точка, – все твои вычисления правильны, Шимп. На самом деле мы не сбились с курса.
– Я тебя не понимаю, – сказал Шимп.
– Насколько я могу судить, мы находимся именно там, где должны. Это остальная вселенная не на месте.
Нелинейное мышление.
Вот почему нас взяли в полет.

Ябы и не подумала преследовать Дорона Леви, если бы он не ослепил меня, когда выходил с мостика.
Я плохо его знала: просто еще одна спора, изначально родом из Тель-Авива, мы были в одном племени, но вытянули лишь с десяток смен вместе. Я бы даже назвала его другом, будь у нас за плечами больше сборок, но когда я его застукала, считала Дорона лишь хорошим знакомым.
Может, я перегибаю палку. Это скорее была вспышка: мимолетные помехи по краям зрения, буквально секундное искажение иконок на МИНе. Словно их кто-то пнул, перемешал пиксели. Буквально на мгновение, повторю. Дорон столкнулся со мной, виновато улыбнулся и отправился к назначенному ему склепу.
Вот только пошел он не туда. А на фабричный уровень, где Шимп производил фоны для постройки врат.
Там Дорон занимался своим хобби, какой-то скульптурой, создание которой заняло уже тысячелетия. Фабрика делала для него части, когда ей больше было нечем заняться. Я бы даже не задумалась об этом, если бы не эта секундная интерференция: как будто одно из слепых пятен «Эри» прошелестело рядом, крохотный фрагмент Косой Поляны сбежал из тяжелой зоны, чтобы призраком странствовать по яркости Верхнего мира. Что, конечно, было полным безумием.
Потому я последовала за Дороном.
Фабы на уровне были мертвы и немы – бездействующая сеть машин словно уходила вверх от расстояния, растянувшись на всю палубу, – кроме одного, его огоньки мигали, он тихо жужжал у переборки по левому борту. Я направилась прямо к нему.
Дорон выпрыгнул на меня из тени.
– Какого ху…
Было странно слышать, как мы крикнули почти синхронно.
Он пришел в себя первым:
– Ты что здесь делаешь?
– Я думала, ты пошел в склеп.
– А я и пошел. Но тут мне в голову пришла идея насчет «Тидхара». Захотел ввести спецификации, пока о них не забыл.
– А, ну да.
Я взглянула на штуку, за которой он сидел: один из приемников материи. Запас лития.
– А что ты там делал? – я подошла ближе.
– Да так, ничего. Просто осматривался, пока шли вычисления.
На МИНе пошли легкие помехи.
– Да ну.
За угол приемника, прямо в тень.
– Ага, к тому же анализ закончился. Так что я, наверное…
Я вошла во тьму. МИН отключился.
– Какого хуя, – в этот раз я солирую.
Все иконки превратились в почти невидимые дрожащие призраки. Доступ в сеть исчез.
Дорон подошел сзади. Теперь ему было нечего сказать.
– Ты создаешь слепые пятна, – сказала я.
– Сандей…
– Ты строишь глушилки, – я сразу задумалась как. Разве вся деятельность не должна отражаться в логах фаба? – Ты глушишь Шимпа.
Неужели он делал их вручную?
– Сандей, пожалуйста, не говори ему.
– Разумеется, я ему все расскажу. Ты, сука, намеренно мухлюешь с корабельной связью. Ты что задумал, Дорон?
Он начал переминаться с ноги на ногу:
– Сандей, пожалуйста. У нас не так много времени.
– Еще меньше, чем ты думаешь. Ты чего хотел добиться своими дебильными…
– Во-первых, нам надо завоевать свободу, – сказал он. – Потом у нас будет куча времени, чтобы понять, как поступить дальше.
– Погоди, что…
– В жизни есть нечто большее, а мы, как троглодиты, прозябаем в пещере по несколько дней каждую пару тысяч лет, и я знаю, что никогда не увижу…
– Откуда ты знаешь… – начала я, но осеклась, когда МИН перезапустился, а на краю приемника показался скакун. Я поняла, что уже какое-то время до меня доносилось шипение от его колес.
– Привет, Сандей. Дорон, – голос Шимпа раздался в наших головах. – У вас проблема?
Никто не ответил. Казалось, прошли годы.
Но наконец:
– Не, Дорон просто возился тут со своим проектом, прежде чем отправиться на боковую.
– Кстати говоря, – неожиданно встрял Дорон, – а ты слышала о нашем Клубе ценителей музыки?
– Что? И ты тоже в нем участвуешь?
– Думаю, тебе надо попробовать. Дело не только в оценке. У нас там еще и критика есть.
– Критика.
– Надо гадить на людей. Тебе понравится.
– Да я же о музыке ничего не знаю.
– Тогда лови момент. Парк тут кое над чем работает, странным звукорядом Болена-Пирса, там даже октав нет. Но у него с ним проблемы. Так что мы все помогаем помаленьку. Может, и ты взглянешь? Кажется, он оставил ноты у себя в каюте.
– Я тебе уже говорила, я не…
– Он говорит, восьмые в особенности дают прикурить. Вдобавок он думает, что лучше выбрать соль мажор, а я считаю, что и до мажор сойдет. До-мажорный аккорд с басом до. Сама взгляни, может… надо же что-то сделать с твоими минутами заката, правда?
Он взобрался в ожидающего скакуна:
– Шимп, в склеп.
Скакун укатился прочь.

Минуты заката. Вновь наедине со старым милым другом.
Только сейчас не таким уж милым. Что-то невысказанное повисло в воздухе. Глубинное течение.
Звукоряд Болена-Пирса. Голоса мертвых. До мажор. Глушилка сигнала.
Ценители, блядь, музыки.
Я снова в каюте. Не моей. Да и ничьей; никто не забивал себе койку между сменами, никого не волновало, где спать, пока ты на палубе, так как комнаты были абсолютно идентичными. Но эта не так давно принадлежала Парку. Даже если бы я не знала об этом, то листок бумаги – лежащий под камнем размером с кулак, отколотым от мантии «Эри», – дал бы мне подсказку.
Ноты. Уж это я по крайней мере поняла.
Когда я подняла листки со стола, на ковер беззвучно упал маленький цилиндр, прокатился вперед на пару сантиметров. Ручка. Настоящая аналоговая ручка, заполненная чернилами или чем-то вроде того. Парк, наверное, сфабриковал ее по собственному чертежу.
То есть он записал ноты вручную.
– Шимп, а это…
«Оцифровано?»
– Да?
– Ничего.
Вот и я стала скрытной. Подозрительность Дорона – что бы ее ни вызвало – оказалась заразительной.
Ладно, музыка. Давай, сейчас я тебя оценю.
Я рухнула на ближайшую псевдоподию, вызвала базовую теорию из архивов. Диезы и бемоли, скрипичный ключ, басовый. Основные частоты. Тоны, интервалы, лады.
А вот и Болен-Пирс. Всеми позабытый звукоряд на тринадцать нот из Северной Америки; Диаспора только зарождалась, а он уже был древностью. Тритавный интервал, «правильно настроенный», чтобы это ни значило.
Ну и что?
Я запустила запись. Звучала она очень хреново.
«Восьмые дают прикурить». Монолог Дорона был странный, но эта фраза казалась непонятной даже на его фоне.
Восьмые. Мелкие парни, чья длительность составляла лишь одну восьмую от целых нот, похожих на овальных толстяков. Ладно.
Я проиграла запись снова, сличая ноты со звуками. Восьмые действительно были ужасными. Они звучали так, словно некоторые впихнули сюда из какой-то другой компо…
Я перевела дух. Задумалась на секунду.
Отключила МИН.
Взяла парковскую ручку. Сгорбилась над страницами, спиной повернувшись к шимповскому глазу в углу каюты. Было не слишком удобно; псевдоподия, рефлекторно компенсируя дурную позу, перемещалась подо мной.
Значит, нота до. Основа аккорда и всего звукоряда. Так, но мы не будем называть ее «до», лучше предположим, что это начало английского алфавита.
Вот так. У меня есть «А».
Тогда ре-бемоль – это «В». В звукоряде всего тринадцать нот, пойдем в следующую октаву… извините, тритаву. То есть среднее до – это «N».
Восьмушки.
Первые звучат нормально. Режет ухо пятая, фа.
Получается, тут у нас буква «Е».
Еще пара приличных тактов – в голове не застревают, но достаточно мелодично, хотя и быстро забываются. А потом два последовательных ляпа, звучали они как-то минорно. А по сути такими и были: то есть это у нас си и ре. Еще пара строчек, и снова среднее до невпопад.
L. O. N.
Так, переворачиваем страницу.
Чем глубже я погружалась, тем грязнее становился манускрипт: Парк записывал ноты, вычеркивал их, ключевые знаки приобретали новые формы, а потом, буквально несколько прочерков, и они возвращались на прежние позиции. Загадочные акронимы ползали по полям, заглавные буквы и цифры, значение которых я не понимала. Парк словно медленно сходил с ума, пока писал, как будто ноты кровоточили энтропией прямо на страницу. Но восьмые оставались – они встречались через каждую пару строк, на каждой странице по две или три штуки. Иногда исчезали, но потом обязательно попадалась еще одна, какая-то нелепая нота, резавшая слух. Си, ре-бемоль, фа, до. MORA. Си-бемоль, фа, соль-бемоль. LES. В первый раз не все получилось идеально; оказалось, дело было не только в восьмых, еще в тексте попадались паузы, тактовые размеры и высокие ноты для цифр. Пришлось прогнать мелодию не один раз. Но в конце концов у меня получилось: вот оно, послание, нацарапанное незнакомыми буквами, записанными от руки, такими маленькими, что даже я едва их различала, а потом быстро зачеркала, затерла, замазала, чтобы никто их больше не увидел. Но ничего страшного. Сообщение было коротким. Я бы его не забыла, даже если бы захотела.
ELON MORALES C4B.
Я знала это имя. Просто забыла его. Старина Элон Моралес.
Тарантул.
Теперь я поняла, где он находился.
Склеп 4В. Я снова включила МИН и запинговала его: далековато, прямо у дорсальных амортизаторов массы, пятнадцать кликов к корме. Не помню, чтобы я там спала хоть раз, с самой тренировки не бывала в этой части корабля. Я вызвала грузовой манифест.
Никакого Элона Моралеса в С4В не оказалось.
Я расширила поиск: Элон Моралес, если вы спите где-то на борту, то, пожалуйста, пусть ваш гроб позвонит на ресепшн.
Ничего.
Может, Парк неправильно записал имя. И не мне его судить; я-то вообще забыла об этом парне.
Элан Эйлон Айлон Моралез Морралес Маролес
Ничего.
Может, я его просто придумала? Может, память мудрит, и на самом деле он не говорил мне, что тоже полетит на «Эри»?
Ладно, откроем древние исторические архивы. Все споры, повсюду. Элон, старина? Привет?
Нет ответа.
Вот же, сука.
И все-таки вот он: Элон Моралес. И вот где он: С4В.
Я вызвала скакуна.

Со склепом что-то было не так.
Я поначалу не разобралась, что к чему. Свет зажегся, отреагировав на мое появление, как ему и положено. По обеим сторонам в сплющенных сотах дремали саркофаги, высившиеся рядами от пола до потолка; иконки подмигивали на надгробных плитах, говоря о том, что все в порядке. С рампы наверху неподвижно свисал кран, он был мертвее даже моих товарищей по экипажу, пока какой-нибудь будильник – через пятьдесят лет, а может и через пятьдесят тысяч – не воскресит его. Между рядами возвышался прямоугольный пьедестал – полная противоположность прозекторского стола, огромная розетка, к которой подключали гробы возрожденных ради оживления. Еще тут виднелись эти тупые арки по всей длине отсека, такие были в каждом склепе флота; никакой структурной ценности они не имели, но кто-то на заре времен решил, что воскрешение мертвых должно пробуждать хоть какую-то долю… благоговения, наверное. И атмосфера древних соборов поможет добиться этой цели.
Самое странное, что план сработал. В склепе – любом склепе – никто и никогда не говорил вслух, только шепотом.
Но тут суть была в другом.
Я неторопливо шла по проходу, мясные сосульки лежали по обе стороны. В воздухе стоял легкий запах глицерина и сероводорода, еле заметный аромат испортившегося мяса; может, в перерыве между звездами еще одна спора умерла и уже подгнила. А может, у меня воображение разыгралось.
Или это Элон.
Дальний конец отсека появился передо мной неожиданно: полупрозрачная, чуть упругая стена из янтарной смолы скрывала необработанный базальт. Я так и не смогла решить, наносят эту штуку по каким-то структурным причинам или по чисто эстетическим.
Я положила руку на поверхность. Та слегка поддалась, словно жесткая резина.
Я оглянулась: за спящим краном и его платформой наверху, замороженными полуфабрикатами, средневековыми арками и пьедесталом воскрешения виднелся люк в дальней переборке.
Почему-то я видела его в деталях, этот самый люк. Когда я возвращалась из могилы, все склепы, где я спала веками, казались бескрайними. Их пределы исчезали в тумане какого-то реального или воображаемого расстояния. Они словно простирались в бесконечность.
«Склеп слишком маленький», – подумала я.
– Извини? – голос Шимпа раздался ниоткуда. Отовсюду.
– Ничего. Забудь, – я даже не сообразила, что говорю вслух. Интересно, как часто я так делала?
Интересно, а почему это вдруг стало важным?
– Что с другой стороны этой стены?
– Просто камень, – ответил Шимп.
До ближайшего склада было метров пятьсот. Даже скакуна тревожить глупо. Но я все равно его вызвала: не для экономии времени, а из-за дополнительной массы, которую пришлось тащить обратно. Несколько крохотных зарядов, такими Гхора исследовал некартографированные уголки «Эриофоры». Сейсмический интегратор – по сути всего лишь сверток смартпластика – чтобы считать эхо. Резак с изменяющейся фокусной длиной и фиксированным станком – вот эта штука весила реально много.
Шимп ничего не сказал, когда я развернула интегратор и прилепила его к переборке. Он ничего не сказал, когда я нашлепала три заряда прямо на смолу вокруг пластика; промолчал, когда они детонировали, а интегратор скомпилировал ударные волны и набросал на экране силуэт какого-то большого неотмеченного на схемах пространства.
Шимп ничего не говорил, пока я не достала резак.
– Сандей, я не уверен, что это хорошая идея.
Я подтянула упряжь. Установила фокус.
– Да ну? За этой переборкой какие-то важные схемы? Магистральная линия, которую я могу вывести из строя?
– Я не знаю, – ответил он. А потом, к моему удивлению, добавил: – Я не знаю, что там может быть.
– Ты не знаешь, – я подключилась к ближайшему энергоразъему. – Тебе это не кажется странным?
– Кажется.
Меня вдруг почему-то затошнило. Я сглотнула, подняла резак:
– Так давай выясним.
Лазер гудел и трещал. Смола лопнула, как открытая рана: сожженный, дымящийся полимер почернел и отшатнулся, словно что-то живое. Шимп все бормотал, но мне было наплевать, я не слушала. Кожа сдалась за секунду; вещество позади нее сопротивлялось, упрямый маслянисто-серый цвет сменился неприязненным вишнево-красным, потом появился шарик расплавленно-белого, и вот он – наконец-то – набух, разорвался и выжег шрам на лице переборки. Я увеличила ток, направила луч вверх, вверх, повела влево. Смрад горящих волос обжег горло; камень и сталь трещали, шипели, расплавленными ручейками вырезали на стене узоры, пока Шимп тараторил о «риске», «ожидаемом выигрыше» и «преимуществах осторожности». «Пошел на хуй, Шимп, – то ли подумала, то ли сказала, то ли крикнула я, потянув резак вниз, – ты, может, и не знаешь, что за этой треклятой стеной, но вот мне сдается, что я знаю». Наверное, я точно что-то произнесла вслух, так как Шимп вдруг замолк, Шимп отступил и стал наблюдать, как я режу, жгу и кричу от радости, когда огромная плита переборки наконец поддалась и якорем рухнула на палубу, словно на землю упал какой-то, блядь, дракон, чьи вывалившиеся, раскаленные до красноты внутренности еще дымились. Понадобилось несколько минут, чтобы они остыли, чтобы развеялся туман, а в прорезанной мной дыре замерцали колоссальные черные кристаллы.
«Если бы только Гхора это видел», – подумала я, так как понимала, насколько бы он возгордился.
Я вновь нашла остров Пасхи.

– Неплохо. – Как только я прорубилась сквозь стену, зажегся свет, наверное из-за какого-то автономного рефлекса, который Шимп сознательно не контролировал. Резервные диски располагались правильными рядами, массивные барельефы труб и проводки исчезали под туманным сводом из колонн и арок. Некоторые были меньше моей ладони; другие уходили вверх, исчезали в дымке и тьме, подобно хрустальным горам. Тут и там я замечала что-то знакомое – гофрированный лист противоточного обменника, силовой привод скакуна, только разросшийся раза в два – но большинство скульптур казались какими-то абстракциями.
– А я все думала, куда эти штуки подевались.
Шимп ничего не ответил.
– Это всё?
Замурованная часть склепа была как-то маловата для всех бэкапов.
– Я не знаю, – сказал Шимп.
– Ты не знаешь. Это же ты их сюда перебросил.
– Я и этого не знаю.
– То есть хочешь сказать, это сделали мы? Может, Кай или Эллин поставили будильник на терасекунду пораньше, чтобы перетащить барахлишко сюда, но для чего… в прятки поиграть?
– По всей видимости, это был я, – признал он. – Но я не помню, как это делал.
– Не помнишь, значит?
– Сандей, мне легче отредактировать память, чем тебе.
– Или ты врешь.
Хотя скорее всего нет. Возможно, это еще один из отложенных трюков ЦУПа, так они в очередной раз минимизировали шансы, что Шимп случайно выдаст критические для миссии тайны тем, кто умнее его. Насколько я знала, он послушно забывал свои действия с самого первого дня.
– И где же Элон? – не сразу спросила я.
– Я не знаю, о ком ты говоришь.
– Элон Моралес. Парень с тарантулом. – Я замерла. – А где вообще все? Куда ты их переместил?
– Сандей, – спокойно напомнил мне Шимп, – я не знаю о том, что сделал.
– Ведь если ты не пробурил где-нибудь новый склеп, то…
– Я не пробурил.
Я вызвала карту. Новых отсеков нет. Правда, на ней и этого архива не было еще пять минут назад, пока Шимп не обновил схемы.
– Может, ты забыл, – предположила я.
– Навряд ли. Логичнее было бы списать гробы.
– Может… Что ты сказал?
– Навряд ли. Логичнее было бы…
– Что значит – списать гробы?
– Перевести под резервуары для материи.
– Это понятно, но что случилось с людьми?
– Переработка человеческих останков идет по другому циклу.
– Ты же не хочешь сказать, что они мертвы?
Конечно, он не это хотел сказать. Шимп бы так не поступил.
– Я говорил гипотетически, – ответил он. – Отвечая на твой вопрос.
– Я не гипотетически спрашиваю, а вполне конкретно. Я хочу знать, что случилось с людьми, которые были в этих конкретных списанных гробах.
– Это гипотетический вопрос. Я не знаю, были ли гробы списаны.
– Шимп. Что произошло с людьми?
Он ничего не ответил. Как будто слишком поздно понял, что пересек черту, спохватился, а теперь пытался по-быстрому найти способ все вернуть обратно.
– Ты их убил. – Я даже удивилась, насколько тихим стал мой голос. – Скажи мне, сука, что ты их не убил.
– Я не знаю.
– Но было… – я даже поверить не могла, что так говорю, – было бы логично и разумно их убить, правильно?
– Я не…
– Гипотетически, Шимп. Какую ценность имеет человеческая жизнь на этом этапе миссии?
– Это очень сложная служебная функция, Сандей. Ее трудно описать вербально.
– Все дело в соотношениях, да? Команда против расчетной продолжительности полета. Эксплуатационные расходы против дополнительных преимуществ. Мясо на мегасекунды. Останови меня, если я не права.
Он не остановил.
– Чем дольше мы в космосе, тем меньше продолжительность полета. Соотношение мяса к миссии растет, если только мы не умираем по расписанию. А мы такие неблагодарные и невоспитанные, что живем. Каждая корсекунда без инцидентов, когда никто не выпадает из шлюза, когда никого не размазывает двигателем, снижает нашу ценность. И сейчас, как понимаю, библиотека бэкапов куда важнее, правда? Ведь суть этой миссии не в людях. И так было всегда. У нас есть одна служебная функция: мы должны быть полезны для сборки твоих ебаных врат.
И теперь я уже не такая тихая.
– Ты не остановил меня, – заметила я.
Бесконечными рядами самодовольно мерцали хрустальные скульптуры.
– Сколько, Шимп? Сколько человек ты выбросил из воздушного шлюза или сжег… или просто отключил, пока они не сгнили в пыль?
– В моей памяти нет…
– Гипотетически скажи, блядь! У тебя же все так хорошо с гипотезами! Сколько людей здесь спало, пока ты их не списал, а потом не промыл себе мозги, не стер вину начисто?
– Я не могу сказать точно, – не сразу ответил он. – Приблизительно три тысячи человек.
– Ах ты уебок. Ты же просто машина, чудовищная злая машина.
– Сандей, я не понимаю, почему это что-то меняет.
– Тогда ты еще и идиот.
– Каждый, кто умирает во время полета, умирает согласно прогнозам. Вы все знаете, что скорее всего проведете на борту всю свою жизнь. Вы все знаете, что скорее всего здесь умрете. Вы знаете, что рано или поздно в дело вступит ожидаемый уровень смертности; более того, если он окажется слишком высок, это значит, что в среднем вы прожили гораздо дольше, чем ожидалось. Даже после перемещения архива мы все равно опережаем медианный сценарий.
«Ты хочешь сказать, что мяса на борту все еще в избытке».
– Списание прошло бы во время стазиса. Никто бы не страдал. В миссии такого рода – это наиболее благоприятный вариант.
– Не страдал? Ты убил наших друзей! Людей, которых я, возможно, знала всю свою жизнь! Ты не считаешь, что такой факт будет для нас важен?
– Скорее всего, списание будет идти по племенам. Их не будет на палубе, не останется уцелевших. А значит, не будет скорби, не будет разорванных эмоциональных связей.
– Элон Моралес, – сказала я, сжав зубы.
– Ты даже не могла вспомнить, как его зовут.
Клянусь, в голове этой гниды прозвучал упрек.
Я обхватила голову руками.
Как же долго до меня доходило! Сколько миллионов лет я не видела того, чем он является? Боже, а он даже ничего от меня не скрывал.
Я была слепа с самого отлета.
– Сандей…
– Заткнись, блядь! Просто заткнись, тварь, и оставь меня в покое!
Не знаю, сколько мне понадобилось, чтобы найти хоть какие-то слова. Словно кто-то решил заговорить за меня.
– Боже, Шимп, я видела, как ты танцуешь!
– Извини, – ответило оно. – Этого я тоже не помню.

Ябодрствовала шесть дней. Не смыкала глаз, сидела, забившись в угол, закрашивала датчики, просто бормотала или кричала в пустых коридорах. Но в конечном итоге оно меня усыпило. В конечном итоге я ему позволила.
А что еще оставалось делать? Отказаться от склепа, боясь, что машина убьет меня во сне? Шататься по туннелям, пока не помру от старости? Остаток жизни провести, торча в играх?
В конце концов ничего не изменилось. Все осталось как прежде, вот только с моих глаз упали шоры. К тому же оно пообещало воскресить меня.
И ни у кого из нас не было выбора.
Оно воскресило меня, но я не говорила с ним, едва ли словом перемолвилась с другими спорами. Я выполняла свою работу. Не высовывалась. Думала, сколько людей в команде любят музыку.
Оно меня усыпило.
Воскресило, и я снова постаралась почувствовать те самые минуты перед закатом, поговорить со старым другом – только не смогла его найти. Меня приветствовала иная сущность, собрание шестеренок, логических схем и многоуровневых интернейронов. Раньше мы вели беседу: теперь же я видела, как мои слова входят в систему, сворачиваются, тасуются по трубкам и фильтрам, усекаются, собираются заново, а потом мне скармливают их, выдавая за что-то новое.
Оно меня усыпило.
Тут я вспомнила: это не вина Шимпа, так не могло быть. Нельзя винить кого-то за то, как он спаян. Машину вынудили нажать на спусковой крючок силы, находящиеся вне ее контроля. Возможно, оно тоже было жертвой, как и Элон Моралес.
Оно меня усыпило.
Воскресило, и в этот раз я поняла, что, возможно, в следующий раз уже не вернусь: списанный есть списанный, мертвый есть мертвый, и какая разница, кого винить: пушку или стрелка? Я соразмерила миссию, в которую верила всем своим сердцем, с ценой ее успеха.
Оно усыпило меня, возможно в последний раз.
И воскресило.
Я оплакивала потерю друга. Ненавидела себя за глупость, за то, что вообще когда-то считала это другом. Наблюдала за тем, как другое мясо умирало и воскресало, умирало и воскресало; видела, как электричество бежит по схемам, когда мясо включено, но стоит его вырубить, и напряжение падает. Я проспала тысячу лет, а жалкие сны бодрствования провела, взвешивая целое и его части.
После очередной сборки я пришла в себя, вычистила каюту, загерметизировала свое барахло. Даже нашла время внести парочку изменений в последнюю партитуру Парка, прежде чем снова умереть, заменила парочку неуклюжих восьмушек на ноты своего сочинения и оставила все в кают-компании.
Дорон был прав. Мелодия оказалась неплоха, но ее надо было чуть-чуть подправить.

Бирнамский лес

Когда ты мертв, тебе снится лишь то, о чем говорит Шимп.
Это не телепатия. Механизм не умеет читать мысли. Но отправляет звуки, образы. Направляет цифры прямо тебе в мозг, и это быстрее любого троглодитского инструктажа. Там, в пустоте, ты искришь; вздымаешься к свету после столетий тьмы, и какие-то обрывки просто… приходят к тебе. Крохотные пузырьки озарений. Поначалу они разрозненны; ты сам разрознен. Но, как и ты, история собирается воедино, и когда открываешь глаза, а камень откатывается в сторону, тебе снится инструктаж, хотя никто не произнес и слова.
В этот раз я увидела монстра в подвале.
Механизм понятия не имел, что это. Бот проверял непонятные кислородные пики в Косой Поляне. Он успел выдавить пару изображений, прежде чем сигнал прервался: какие-то мутные уродливые кляксы в инфракрасном спектре, совсем не похожие на растения, которые, по идее, там росли.
Один заглохший бот – дело житейское, особенно так близко к двигателю; спектр постоянно корежили электромагнитные отклонения вместе с привычными мертвыми зонами и интерференцией. Механизм решил подождать, пока дрон не завершит работу и не появится из тени. Когда этого не случилось, послал еще одного робота вытащить первого бедолагу.
Но и этот тоже исчез.
Физические тросы – последнее средство; они вечно путаются в черном мерцающем подлеске. Потому Шимп не поскупился на пачку ретрансляторов, крохотных бусин для позиционирования, которые следующий бот оставлял бы за собой, подобно парящим жемчужинам. Каждый датчик оставался в пределах прямой видимости своих ближайших соседей впереди и сзади; каждый вел диалог с помощью невидимых лазеров, неуязвимых для электромагнитного вмешательства.
Безотказная система. В теории.
Три дрона растворились без следа. Механизм отступил, подсчитав расходы. Конечно, можно было и дальше усиливать стратегию грубой силы, которая пока оказалась безрезультатной, или сдаться и позволить мясу делать то, ради чего его вообще взяли на борт. Поэтому Шимп разморозил двух человек – Дао Ли и Кайден Бриджес, если верить манифесту, – и послал их внутрь.
Обоих я не знала.

– Это было пятьдесят килосек назад, – голос Шимпа скрутило от симуляции заботы. Очевидно, смерть двоих была трагедией.
А трех тысяч – служебной функцией.
– И никаких сигналов. Никакой телеметрии.
– Пока ничего.
– Думаю, я схожу внутрь, – сказала я наконец.
– Я бы не хотел, чтобы ты шла одна. – Намеренная, вкрадчивая пауза, несомненно выбранная из какого-нибудь банка кривляний под названием «Управление мяском». – Я выберу любое решение, которое не подвергнет тебя нецелесообразной опасности.
Кажется, механизм не мог произнести ни единого слова, чтобы не ткнуть меня носом в убийственную иронию.
– Сандей?
Желание смеяться исчезло; на его месте остались лишь пустота, а еще слегка подташнивало.
Я вздохнула:
– Пойду с ботом на привязи. Он разберется с потерей сигнала, а я вытащу трос, если тот запутается. Дао и Кайден были вооружены?
– Нет.
– А я буду.
– Я сфабрикую подходящее оружие.
– Не беспокойся. Захвачу резак со склада.
– Нет. Лазер будет не слишком избирателен, учитывая обстоятельства.
«Ты – монстр, – подумала я. – Сволочь, массовый убийца. Лжец. Самозванец».
«Беспомощная машина. Невинная марионетка».
«Фальшивый друг».
– Сандей, – снова произнесло оно, как и всегда делало, когда молчание превышало какой-то критический промежуток.
– Что.
– Это шанс спасти твоих друзей.
Мне хотелось закричать. Ударить что-нибудь, что угодно – так сильно, как смогу. Может, я даже так и поступила.
Если так, то Шимп об этом никогда мне не говорил.

Шимп выдал мне мачете: керамический клинок, мономолекулярная кромка, эластомотор в рукоятке посылал вибрации по всей конструкции и превращал обыкновенное лезвие с бритвенной заточкой в нечто, способное без особых усилий резать металл.
А боту механизм выдал пульсирующий тридцатимегаваттный лазер на свободных электронах.
С такой логикой я спорить не могла. На Поляне полно жизненно важной проводки, герметичных соединений и каналов, по которым шла огромная энергия. Лучевое оружие в человеческих руках могло нанести непоправимый ущерб в момент паники. Лучше пусть им управляет что-нибудь без лимбической системы, с рефлексами, близкими к скорости света. Мне Шимп доверил оружие для самообороны на ближней дистанции; боту же вручил дальнобойку.
Так мы и ждали, бок о бок, я твердо стояла на уходящей под уклон палубе, дрон парил на высоте в 1,8 метра над ней; ждали, когда Шимп откроет дверь в подвал.
Свет в коридоре был приглушен, чтобы соответствовать полумраку, царящему на Поляне; визор, присосавшийся к моим глазам, усиливал все вокруг до дневного освещения. На самом деле это было не так уж нужно – в чаще было маловато люменов, но ты ориентировался там без проблем, – только Шимпа не устраивала сумеречная серость. Он хотел деталей.
Дверь скользнула в сторону. Внутри было слишком темно. И где-то в глубине что-то корчилось.
– Ты это видел?
– Да, – сказал бот.
– Полагаю, ты не знаешь, в чем дело?
– Нет.
Дрон повел дулом туда-сюда, но цели не нашел.
Я ничего толком не могла разглядеть: тьма переливалась во тьму. Слишком много мрака; редкая россыпь звезд не давала достаточно света для здорового леса.
Я сделала шаг вперед. Половина звезд тут же исчезла. Другие появились. Худосочные созвездия мигали и уходили в затмение, когда я двигалась.
Огни никуда не пропали. Просто подлесок разросся.
Поляна больше не походила на островок безопасности. Чистый свежий бриз не освежал легкие. Воздух был тяжелым, как масло. Сорняки и колючие растения маячили во мраке, оплетали мостик так, словно какой-то гигантский паук сошел с ума, принялся пускать черные нити и целые канаты без всякой цели или плана.
Визор разогнал черный до серого: я довольно хорошо видела все вокруг, рубила тонкие волокна, когда те преграждали дорогу, замечала, как толстые клубки ветвей лениво отступают при моем приближении.
Я оглянулась. Слабое белое сияние пробивалось по краям люка, скругленного прямоугольника в скале, единственного маяка, способного вывести меня обратно. Мостик тянулся от его основания, его покрывала сеть черных ползущих побегов.
Кажется, их там еще минуту назад не было, поэтому я прошептала:
– Растения не двигаются.
– Некоторые двигаются.
– Но эти не должны.
– Не могу сказать. Их нет в каталоге.
Мостик постепенно уходил вправо. Властная гравитация тонким слоем размазывалась по внутреннему уху. Бот Шимпа парил за спиной, как верный пес (я таких видела даже в реальности), его пуповина разворачивалась позади нас в спертом воздухе: тонкая, словно паутинка, но в десять раз прочнее. Когда я добралась до знакомой развилки, МИН уже начал мерцать.
Я не была здесь с той самой истерики Лиан. Дела у Косой Поляны явно шли не в гору.
Лес еще стоял. Ну хоть что-то. Костяные деревья арками сплетались наверху, их плоды по-прежнему светились в скелетных ладонях. Но их душили. Множество жилистых сорняков вилось вокруг ветвей, иногда их было столько, что даже стволы исчезали из виду. Кажется, эти червеподобные массы даже сжимались в полутьме. Или мне показалось, и все дело было лишь в люменах и тенях.
Только сейчас поняла, что МИН сдох. А я даже не заметила.
Возможно, это какой-то эпифит, мутант, который покрывал стволы, но не проникал внутрь. Может, нам удастся просто сорвать новые растения, не повредив старые.
Я потянулась к поясу, за набором для биопсии, и повернулась к боту:
– Я собираюсь…
Тот покачнулся, потерял высоту; снова выпрямился, когда запустились роторы. Я оглянулась – набор в одной руке, мачете жужжит в другой. Панцирь дрона сверкал от ярких зернистых помех разогнанных фотонов.
– В чем проблема?
– У бота отключилась воздушная подушка, – доложил Шимп. – Похоже, повреждена обшивка палубы.
– Похоже? У тебя не идет прямой сигнал с дрона?
Секундная тишина.
– Нет.
Может, дело в какой-то биоэлектрической интерференции из-за растительной массы, или какой-то побег пророс сквозь важный шов и устроил замыкание. Впрочем, мостик уже заканчивался. Через пару метров он переходил в лестницу, ведущую к скальной поверхности. Большую часть леса намеренно оставили без отделки.
Я посмотрела во тьму. Впереди лишь разрозненная мозаика размытых огоньков: аналюцифериновые солнца проглядывали сквозь прорехи в листве.
– Есть какие-то признаки Кайден или Дао? – спросила я.
– Нет, – ответил Шимп.
– А ботов? – Даже офлайн они должны были подавать хоть какой-то сигнал.
– Нет.
Я сделал шаг вниз по лестнице.
Бот нырнул вперед на пару сантиметров, рывком выпрямился, покачиваясь в воздухе.
– Трос зацепился.
Я развернулась. Из-за расстояния и препятствий люк превратился в пару ярких черточек вдалеке. Пуповина за маленьким дроном натянулась, срезав угол по мостику. Наверное, где-то запуталась.
Я пошла по своим следам. Марионетка Шимпа держалась рядом, сматывая трос себе в брюхо, чтобы тот не провис и опять не наделал неприятностей. Край далекого люка то появлялся, то исчезал из-за частичного затмения.
– Шимп, между мной и люком есть какое-то движение?
Нет ответа.
– Шимп?
Я оглянулась через плечо.
Бот дрожал так, словно боялся темноты. Что-то щелкнуло меня по правому уху. Обрезанная пуповина пролетела мимо и исчезла в брюхе машины. Там что-то тихо заныло.
– Шим…
Нулевая видимость, белая тьма. Помехи на визоре. Раздалось какое-то чириканье – это дрон перешел в боевой режим, поняла я в ужасе, а потом он врезался мне в грудь, и мы оба повалились на палубу. Что-то схватило меня за ногу, затянулось; пробило плоть и принялось зарываться внутрь. Я закричала, забилась. Меня потащили. Я слепо махнула рукой, ударила сбитый дрон; тот зашипел, заискрил и куда-то упал. Я врезалась лбом в столбик перил, сорвала бесполезный визор с лица, и белизна помех сменилась угольным мраком.
Меня что-то било по голове. Я, стукаясь о ступеньки, скатилась по лестнице, упала на камни, скорчилась, попыталась освободиться, ухватилась за что-то, а оно начало пульсировать и ужалило меня в ладонь. Я отдернула руку, в размытом сиянии, просачивающемся сквозь деревья, увидела черную кровь на серой плоти. Свет становился все ярче.
Мерцающие побеги теперь горели повсюду, они ослепляли, как могут только ночные огни. Меня тащили сквозь сердце звездного скопления, через оазис света в извивающейся клаустрофобной темноте. Я наконец увидела, что меня схватило: волокнистое, оплетенное щупальце, настолько темное, что даже на свету приходилось прищуриваться, лишь бы разглядеть хоть что-нибудь помимо силуэта. Утыканное шипами размером с зубы карнозавра. Один из них глубоко вонзился мне в икру.
Он дернулся. Я закричала.
И тут существо меня отпустило.
И не просто отпустило: отпрыгнуло, резко распустило кольца и забилось в конвульсиях прямо на камнях. Культя дергалась у всех на виду, отрубленная от какого-то верхнего командного центра, размазывала живицу – прозрачную и вязкую, как глицерин, – по камням, стволам и стеблям, по которым она шлепала в смертной агонии.
Появилась еще одна тень. Эта шла на двух ногах, переступила через умирающий чудовищный плющ, в ее руке тихо жужжало мачете. За ней маячило еще несколько фигур.
Они вышли на свет. Мачете с клацаньем упало на камни, до него можно было дотянуться.
– Твое? – спросила Лиан.
«Она жива. Она жива».
Вокруг все еще стояла тьма. Клубни висели со всех сторон серебряными фруктами, омывая лес сумеречным светом, но ни один луч, казалось, не падал Лиан на лицо. Она стояла надо мной, собрание углов и теней, окруженное биолюминесцентным ореолом. Четыре – союзника? приспешника? – стояли в двух шагах позади от нее. Кажется, я узнала Дао, тот держался с двумя незнакомцами слева от Лиан; Кайден, в одиночестве, справа.
Никто не говорил. Никто не двигался.
– Я все думала, может ты… – И правда думала, с тех пор как Дорон процитировал то, что слышать не мог. Но все это было исключительно в разуме; нутром я ничего не чувствовала.
– И вот я тут, – ответила Лиан.
Отрубленный побег слабо дергался на камнях.
«Жива».
– Шимп…
– Думает, что я упала за борт, – еле заметная улыбка, она скорее чувствовалась в голосе, чем проявилась на лице.
– Я тоже так думала. И Кай, и… – Я приподнялась на локтях, нога запротестовала. – Боже, Ли, я так рада тебя видеть.
– И я тебя тоже.
Я бы ее обняла, если бы смогла встать:
– И как ты сумела все провернуть?
– Сымитировала несчастный случай. Поджарила несколько камер и парочку сенсоров. Достаточно, чтобы добраться сюда.
– И теперь ты живешь здесь.
– Мы передвигаемся по слепым зонам. Мы их строим. Не попадаемся на глаза ботам.
– А кортикальные линки?
– Выжгла. Глубокофокусными микроволнами.
Я поморщилась.
– И сколько… в смысле, как долго… – Я подсчитала про себя: новости от Кая и сколько времени прошло с тех пор. – Ты здесь уже девять тысяч лет.
– Скорее десять.
– Значит, у вас есть гробы.
Она кивнула.
– К которым не подключен Шимп.
– Разумеется. Иначе какой в них смысл?
– Откуда?
– Сандей, – ее плечи поднялись, опустились. – У нас три тысячи свободных гробов, есть из чего выбрать.
«Откуда ты узнала, – хотела я спросить, – почему ты знала, а я нет?»
Я с трудом села, аккуратно потыкала в рану на ноге. Болело ужасно, но насколько я могла сказать, шип вошел неглубоко. Я перевела взгляд на лес-убийцу.
– И ты сделала это.
Надо признать, решение было верным. Большую часть времени «Эриофора» – это воплощенное одиночество, ее безупречную атмосферу не портило ничего, кроме медленного фотосинтеза генно-модифицированных растений. Единственный человек, бодрствующий вне очереди, оставил бы пусть крохотные, но заметные отпечатки на таком девственном фоне. Теперь же… по идее, в этом буйном метаболизме можно было спрятать дыхание небольшой армии.
– Я только начала, если честно, – ответила Лиан. – Подкрутила некоторые параметры, ну и оставила их расти, пока мы спали. Вообще мне пригодилась бы твоя помощь; у меня не столь обширные познания в органике, инженерный профиль мешает. Была парочка сбоев. Поначалу лианы вели себя довольно буйно.
– До сих пор ведут.
– Проект требует доработки.
– Но они не смогут удерживать Шимпа вечно.
– Они – нет, – ответила Лиан. – А ты – да.
Я поначалу не нашлась с ответом. А потом:
– Ну и как я это сделаю?
В отличие от меня Лиан без всяких проблем распознавала мое настроение по выражению лица.
– Ты – мясорезка.
– Эволюционный инженер.
– Мысль в том, что ты можешь обдурить Шимпа. Мы дадим тебе спецификации, достаточно деталей, что этот уебок от нас отстал.
– И надолго?
– Насколько понадобится. Я даже отдам тебе выжившего, чтобы миссию можно было назвать успешной.
– Только одного?
– Дао останется со мной. Еще один несчастный случай. Так мы строим нашу армию, – она обвела рукой свою свиту. – Ты не замечала, что за последнюю пару сборок количество несчастных случаев возросло?
– Я не проверяла, – признала я. – Ли… это же безумие.
– Ты мне это уже говорила в прошлый раз. И вот ты здесь.
Ее глаза мерцали в темноте. Она вела себя так, как никогда раньше.
– Ладно, даже если тебе удастся спрятаться, что ты собираешься тут делать? Убить Шимпа?
– Со временем. Да.
– Мы даже не знаем, где гипервизор находится в данный момент. Мы не знаем все места, где он потенциально может быть. И если тебе очень повезет и ты сможешь его убить, следующая версия загрузится быстрее, чем ты успеешь сплюнуть.
– Боже, Сандей, – холодно произнесла Лиан. – Если бы я не знала тебя лучше, то решила бы, что эта тварь тебе по душе.
Я решила быть дипломатичнее:
– Тогда Леви мог и не посылать мне приглашение.
– Ты не оставила ему выбора. Судя по его словам, ты хотела нас сдать.
– Но не сдала.
– Нет, – сказала Лиан. – Не сдала.
– И ты знала, что не сдам. – «Откуда-то знала». – В смысле увертюру вы мне выдали специфическую. Она же была сделана специально для меня.
– Да, для тебя, но мы не были уверены. А ты нас вынудила.
– И все же.
– Разумеется, шифр создали специально для тебя. Ты же моя подруга.
«Твоя подруга». Я подумала о Единороге. О серебряном гремлине. Об этом самом лесе, тысячелетия назад.
«Никудышная из меня подруга.
Может, в этот раз получится лучше».
Я попыталась снова:
– И как конкретно ты собираешься это сделать?
– Просто смотри.
– А все остальные получат те же места около арены? Ты хочешь пробудить тридцать тысяч человек…
– Двадцать семь.
– …одного за другим, втихую протащить их сюда, рассказать о плане? А мы все получим голос?
– На это уйдет вечность. А мы и так слишком долго ждали.
– Значит, ты приняла решение за всех. Единогласно.
– Я не совсем одна.
– Тут даже кворума не наберется. А если и наберется… мы же одно племя, Лиан. Из шести сотен.
– Кто-то должен принять решение.
– И чем тогда ты… чем тогда мы лучше Шимпа?
– Ну это просто. Шимп спишет тебя моментально, как только твоя рентабельность уйдет вниз. А я пытаюсь всех спасти. – Тени мрака ползали по лицу Лиан. – А что насчет тебя, Сандей? Ты почему здесь?
– Мне не нужна… месть, если ты об этом спрашиваешь.
– У меня поводов для мести хватит на целую армию. Хватит юлить, блядь, отвечай на вопрос.
Я никогда не видела ее такой уверенной. Сколько смен она бодрствовала, пока я спала? Сколько двухнедельных сборок, сколько воскрешений понадобилось, чтобы отрастить такой хребет?
– Я жду, – продолжила Лиан.
– Потому что… – начала я и осеклась. – Потому что у тебя было три тысячи гробов на выбор.
Слова прозвучали как исповедь. Как предательство.
– С этим я могу работать, – она протянула мне руку. Помогла встать на ноги.
Ее лицо озарило светом.
Я зашаталась, но не могла отвести от Лиан глаз. Едва чувствовала жалобы, доносящиеся от ноги.
– Что-то не так? – резкая улыбка только углубила морщины на лице Лиан.
– Ты постарела, – тихо произнесла я.
– Ну кто-то же должен поработать сверхурочно. – Улыбка стала свирепой. – Шимп сам себя не свергнет. К тому же… – она наклонилась и подобрала мачете, – если прикинуть, как часто эта тварь вызывает тебя на палубу, то мне еще догонять и догонять.
Она срезала шип со все еще подергивающейся лианы.
Я инстинктивно закрыло лицо рукой.
– Лиан! Какого хера? – Кайден схватилу себя за правое предплечье там, где Лиан ударила ее отрубленным шипом. А потом еще раз, уже в бедро. Кайден завопилу и рухнулу на пол. Дао сделал шаг вперед, но человек рядом с ним хлопнул его ладонью по плечу, и тот затих.
– Извини, дружок. Нам нужно правдоподобие, – Лиан отдала мне мачете. – А тебя надо ввести в курс дела.
И только тут я заметила, как близко к Дао стоят его спутники, как они нависают над ним, а не просто держатся рядом. Как он неожиданно замер, боясь пошевелиться.
До меня дошло.
Лиан Вей уже были не нужны друзья.

Япомогла Кайден добраться до выхода, здоровую руку ону положилу мне на плечо, на здоровые ноги приходилось переносить вес с травмированных. У Кайден раны были глубже; ону шипелу, скрежеталу зубами с каждым шагом, пока мы хромали к выходу. Сингулярность «Эри», находящаяся внизу, только добавляла проблем.
– Она изменилась, – заметила я.
– Пришлось, – ону скрипелу зубами. – Она тут все организовала, пока ты с врагом спала.
На следующем шаге я чуть отпустила Кайден, и тоу пришлось ступить на раненую ногу…
– Вот дерьмо!
…свою мысль я, похоже, донесла, так что снова подхватила еу.
– Мы все спим с врагом. А если бы кто-то не спал, то умер бы пару тысяч сборок назад.
– Как скажешь.
– Вдохновляет то, с каким великодушием ты относишься к человеку, который лишь на пару сантиметров промахнулся мимо твоей бедренной артерии.
– Как она и говорила, ты должна продать нашу историю, – Кайден посмотрелу на меня; во тьме казалось, будто ко мне повернулась тарелка радара. – Надеюсь, она в тебе не ошибается.
– Ошибается?
– Она говорит, что ты с трудом меняешь свое мнение. Но если уж ты решила, то ты в деле.
– Думаешь, она не права?
– Права на сто процентов. Ты верна друзьям, тут без вопросов. Даже если они оказываются массовыми убийцами, – ону хмыкнулу. – Ты всегда была любимицей Шимпа. И не только мне это казалось жутковатым.
«Любимица Шимпа, – я повертела в голове эту мысль, пока мы остановились передохнуть. – И когда они повесили такое ласковое прозвище мне на шею?»
– Так с чего тогда ты согласилась с Лиан?
– Ты четыре сборки протянула и не сказала ни слова. Хотела бы нас сдать, уже давно бы сдала.
Мы снова направились вперед. Люк манил нас, свет из коридора уже просачивался сквозь мутировавший подлесок.
Я вспомнила двух спор и третью между ними:
– А Дао, кажется, все это не по душе?
– Он изменит свое мнение.
– А если нет?
Кайден снова остановилусь. Повернулусь.
– Лиан тебе верит, – сказалу ону. – Не знаю почему, но думаю, у нее есть на то причины. А я верю ей, и поэтому мы здесь. К тому же тошнотворная динамика взаимоотношений Шимпа и Сандей нам явно поможет. Все станет гораздо легче, если у нас появится хоть какой-то агент влияния.
– Кажется, есть какое-то «но».
– Есть. То, что ты не побежала к Шимпу, не делает тебя союзником. Может, ты поняла, что мы тебя остановим. Может, сдрейфила принять чью-то сторону. – Ону развернулусь и пошлу дальше, а я даже не заметила, что Кайден так и не ответилу на мой вопрос.
– Думаю, мы все узнаем, – сказала я. Последняя лиана толщиной с мою ногу, извиваясь, уползла с дороги при нашем приближении. – Давай подыграй мне. Ты ранену. Мы в деле.

– Шимп! Носилки!
Одни уже скользили по склону, их раковина распахнулась в предвкушении свежего мясца.
– Рад видеть тебя, Кайден, – заметил Шимп, когда я помогала забраться еу на каталку. – Как ты себя чувствуешь?
– Великолепно, – Кайден поморщилусь, откинулусь назад, когда крышка носилок закрылась. Осторожные змеи, тонкие, как оптоволокно, роем накинулись на еу раны.
– Что случилось? – спросил Шимп.
– А на что это похоже? Еу атаковал лес. Он напал и на меня. Одичал к хуям.
Кайден ничего говорить не сталу. Спинномозговые блоки и в лучшие времена не особо радуют.
Шимп:
– Как?
– Мы прозевали парочку мутаций, они вызревали пятьдесят тысяч лет, вот как. – Мы направились вверх по коридору. – И не проси меня возвращаться за Дао.
– Почему нет?
– От него мало что осталось, ради такого рисковать не стоит. Пошли бота, если он тебе так нужен, – осознанный риск, но Шимп – механизм не из импульсивных. По крайней мере он точно подождет моего отчета.
– Сандей.
ЕСЛИ стрессовые обертоны голоса &gt; величины X, ТОГДА используй имя. ПОВТОРЯТЬ, ПОКА человек не успокоится. 
– Что? – Мы нырнули в трубу. Надо подняться на пару уровней, там находился лазарет. Может, он был и не нужен – носилки могли справиться с простой поверхностной раной – но система запрограммирована действовать наверняка при сценариях с неполными данными.
– Ты тоже ранена.
– Со мной все нормально. Заклею себя наверху.
Удовлетворившись, механизм продолжил:
– Ты можешь объяснить, как низколюменовый фотосинтез мог произвести достаточно энергии для поддержки такого быстрого движе…
– Да посмотри ты, что такое тургор, долбоеб! У этих лиан были в распоряжении гигасекунды для накопления гидростатического давления. И они за мгновение все выпустили. Повезло, что они не отхватили Кайден ногу начисто.
Сомнение было настолько мимолетным, что я едва его заметила; вот только за это время Шимп мог проверить тысячу сценариев.
– Тургора достаточно для изначальной атаки по тому или иному варианту. Но если мы имеем дело с несколькими нападениями, идущими по одному сценарию, для восстановления осмотического давления не хватит времени.
Из трубы, и на пару килограмм меньше. Носилки с Кайден скользили впереди. Я задержалась на мгновение, меня отвлекли новые каракули из завитушек, полосочек, точек («новые» – вот уж точно относительное понятие), которые Художники оставили здесь за тысячелетия. Я даже заинтересовалась, что они имели в виду. И тут снова в мыслях выскочило знакомое слово: «одичали».
– Сандей.
– Знаю я. – Я ускорила шаг, понизила голос, чтобы Шимп вышел из режима «ПОВТОРЯТЬ ПОКА». – Очевидно, что они получали энергию не из обычных окислительно-восстановительных реакций.
– Ты знаешь, что они использовали вместо них?
Я знала. Но не стоило выдавать сразу все карты. Лиан срезала образец тканей с побега, когда вводила меня в курс дела; сейчас я сняла его с пояса:
– Давай я вот это проанализирую. А потом мы поговорим.
Лазарет больше походил не на отсек, а тупик, углубление в коридоре со стационарным саркофагом и двумя разъемами для носилок. Посередине угнездился лабораторный стол, вокруг этой псевдоподии подковой располагались экраны и порты для образцов. Секвенсор изначально был настроен на человеческую ткань, но в генетических далях все едино. Понадобилась всего пара минут, чтобы извлечь геном; может, еще двадцать, чтобы экстраполировать из него фенотипы. Когда я закончила, Кайден уже решилу поспать шестнадцать часов, необходимые для выздоровления, и прибеглу к общей анестезии. Шимп и я снова остались одни.
Только на наши минуты перед закатом беседа не походила.
– Это градиентный насос, – сказала я.
– Вижу.
Может, механизм все видел, а может, тянул время пустопорожней болтовней.
– В принципе, тут сгодится любой градиент. Ионный, термальный, гравитационный. Если у тебя энергия течет из точки А в точку Б, то всегда можно немного сцедить по пути.
– Гравитационный, – предположил Шимп. Похоже, не такой и пустопорожний.
– Да. Поляна находится прямо над каналом Хиггса, правильно? И там есть гравитационный градиент – в некоторых местах он настолько сильный, что стволы деревьев фактически распластываются, пытаясь совместить одновременные векторы с нескольких сторон. И эти последовательности, – я махнула рукой в сторону дисплея, – похоже, закодировали метаболическую сеть, которая его использует.
– У меня нет записей, чтобы подобные процессы хоть когда-то появлялись на Земле эволюционным путем.
– Разумеется, а как иначе? Даже если бы на Земле появился единый организм, который простирался бы от уровня моря до границы космоса, то и там гравитационные градиенты не соперничали бы друг с другом, при условии, конечно, что мать-природа как-то заставила бы работать цикл Кребса на протяжении пары сотен километров. – «Просто повторяй свою роль». – Но тут-то все сплющено, понимаешь? Тут от одного «же» до тысячи можно прыгнуть за четырнадцать километров, и у нас еще бывает два центра притяжения. – «Не тормози. Не сомневайся. Не давай повода для „но“ или „если“». – Потому на «Эриофоре» набор правил кардинально иной. Больше энергии. Все, от роста тканей до производства кислородных отходов, взлетает вверх.
Ответы были хорошими, правдоподобными. Я даже не врала. Но они порождали новые вопросы; и чем дальше, тем труднее было держать схему в царстве эволюции, она упорно хотела перейти куда-то в стан инженерии.
Тишина затянулась. Я все порывалась не дышать, замереть, приходилось себя контролировать. В конце концов, все сводилось к рентабельности, к количеству слоев, которые Шимп решит вскрыть, прежде чем сокращающиеся доходы скажут ему принять остальное на веру.
– У тебя есть какие-то рекомендации? – спросила машина.
В этот раз я чуть не обмякла, не расслабилась, но сдержалась. Я поняла, как же хорошо наши земные прародители сделали свою работу.
Шимп, конечно, молниеносно считал на пальцах, но просто был недостаточно умен.

Яначала с крайностей, а потом структурная схема понесла меня к центру.
– Мы можем просто оставить их в покое. В конце концов, растения по-прежнему выполняют свою работу, а цикл мутаций работает только при экстремальном гравитационном градиенте, поэтому в другом месте явно не выскочит. Нет причин их беспокоить.
Две корсекунды; тысячи сценариев.
– Слишком высока фактическая вариативность. На Поляне слишком много неучтенных переменных для надежного долгосрочного управления.
Вот же раб доверительных интервалов. Для него невыносимо все, что больше двух стандартных отклонений от среднего.
– Тогда жги. Спали там все до камня.
Одна корсекунда; симуляция попроще, все сложные переменные обращаются в пепел.
– Такой вариант снизит мощность систем жизнеобеспечения на восемь процентов.
– Ну засеешь все заново. Пару веков можем и потерпеть недостачу в восемь процентов.
– Нет гарантии, что мутация не проявится снова.
– Не с оригинальным геномом, нет. Если только мы не отрубим градиент, чтобы он не взял верх.
А для этого, разумеется, придется отрубить и двигатель. На такое Шимп не пойдет никогда.
– Мы можем модифицировать локальный геном, – предположил механизм.
– Можем, – признала я так, словно только сейчас решила обдумать эту идею. – Сломаем парочку сериновых связей, выправим кое-какие дефекты для модификаций. Может, сперва загоним ретровирус, чтобы он медленно рос. Купим себе время, чтобы генным драйвом внедрить реальную заплатку.
В этот раз пауза, кажется, затянулась навечно.
– Я не могу вычислить, как долго это займет.
– Естественно. Гены – штука небрежная, они постоянно взаимодействуют друг с другом даже в одной клетке. А мы говорим о многовидовой экосистеме с четкими эксплуатационными ограничениями. С большей уверенностью ты можешь попросить меня выдать конкретные цифры по трехзначной задаче n-тел.
– Но это осуществимо.
– Конечно, путем проб и ошибок. Подрихтуй одну переменную, пусть поварится, подправь неудачи, хаотические связи. Потом можно повторить.
– И сколько вариться?
– Ты куда-то торопишься?
– Я бы хотел восстановить равновесие как можно скорее.
– Ну, если ты такой нетерпеливый, то можем начать прямо сейчас. Отредактируй весь лес за одно поколение. Только не ожидай, что я стану разбираться с эффектами интеракции второго и третьего порядка. А они гарантированно будут накапливаться каждые несколько мегасек.
Шимп не ответил.
– Мы уже имеем дело с совершенно непредвиденным осложнением, – напомнила я ему. – Не стоит добавлять в суп новые переменные, если без этого можно обойтись. Поэтому не меняй палубное расписание; просто размораживай нас для обычных сборок, как и всегда. Нет смысла слишком сильно полагаться на жизнеобеспечение, пока мы пытаемся его починить.
– Но вмешательство между сборками по-прежнему может быть необходимо, если изменения пойдут слишком быстро.
– Тогда поступим благоразумно. У нас есть спецификации на литобы, им понадобится лет триста на размножение, и на бациллы, которым хватит и двадцати минут. Для уверенности можно подрихтовать генвремя, чтобы между сменами ничего не пошло под откос. А потом мы просто… все запечатаем и оставим в покое. Пусть варится в собственном соку.
Снова тишина. Может, Шимп проверял мои результаты, сравнивал собственные генетические результаты с моими. Да пожалуйста. Без конкретных данных по изменениям – а тем более без цифр о постизменениях – реальным исследованием моделей тут и не пахло, с тем же успехом можно было кубик бросить. Сейчас механизм мог проанализировать только текущие мутации, а любой человек, который умудрился подвесить цикл Кальвина на гравитационный градиент, достаточно умен, чтобы замести за собой следы. Я могла не беспокоиться.
Да уж.
– Я откорректирую график дежурств с учетом экогенетической экспертизы при последующих разморозках, – наконец сказал Шимп.
– Об этом не беспокойся, – ответила я. – Я дам тебе список.

Интуитивно-понятный

Как такое вообще провернуть?
Как спланировать восстание, когда каждые сто лет бодрствуешь лишь несколько дней, когда крохотную горстку заговорщиков тасуют при любом вызове на палубу? Как свергнуть врага, который никогда не спит, который может грубой силой решить любую задачу, найти любую беспечно оставленную улику, ведь у него в распоряжении целые эпохи? Всевидящего врага, который видит твоими глазами, слышит твоими ушами, причем обзор у него от первого лица и в высоком разрешении? Конечно, все каналы идут с выключателями; но если пользоваться ими слишком часто, с тем же успехом можно сразу послать сигнал тревоги – Заговор! Миссия в опасности!  – каким-нибудь дебильным счетам, припаянным к сети.
С чего начать?
Способов существовало больше, чем я могла представить.
Да, слова прятали в музыке, но не только. Их прятали в других словах, в текстах давно умерших песен, воскрешенных и переделанных, чтобы теперь старые куплеты обрели новый смысл. Целые планы хоронили в иероглифах, послания кодировали шахматными ходами и игровыми диалогами. Ради картографических целей копировали и ставили под ружье граффити: три точки и необычная завитушка означали «1425 просканирован, чисто; 1470 в процессе; кто-нибудь хочет застолбить 2190?» Наш шепот разносился на тысячелетия, мы пели песни, рисовали на стенах пещер, а Шимп все списывал на причудливую эволюцию изолированных культур.
Между сборками мы посылали друг другу послания в бутылках. Во время сборок революция находила способы поговорить в реальном времени. Мы развернули плацдарм в естественных слепых пятнах «Эри» – в радиотенях, закоулках и углах, блокирующих вид с камер. Из них мы пошли вширь: переносили склады оборудования, что дать пространство для арт-инсталяции Франсин или для импровизированного лабиринта, где мы провели совершенно бесполезный, но довольно продолжительный турнир по захвату флага, ожидая, пока фоны переработают очередной астероид. В соединительных туннелях встроенные камеры попадались редко, так было задумано изначально, а потому большой кусок нервной системы корабля оказался уязвим для инфильтрации. Некоторые зоны стали скорее не слепыми, а прозрачными: закольцованные картинки пустых коридоров на бесконечном повторе, привитые к главному каналу, позволяли мертвым ходить по залам, а Шимп ничего не замечал. Датчики движения тут же переключали камеры на живую съемку, если какой-нибудь ничего не подозревающий скакун или бот оказывался поблизости. Мы, двойные агенты, улыбались на камеру и двигались на свету; зомби с Косой Поляны, все эти пропавшие без вести или числящиеся в списках погибших, крались по коридорам незамеченными, словно крысы в стенах.
Мы спали, гигасеки, как обычно, уходили в прошлое, а воскрешали нас, когда шалили переменные, когда Познаваемое вдруг оказывалось Недоказуемым или когда Шимпа охватывала паранойя из-за шума, подсаженного нами в его сенсорные нервы. В песнях и приказах с Поляны мы находили указания; половину сборок Лиан проспала, но всегда оставляла записки на кухонном столе.
И в первую очередь мы должны были найти штаб-квартиру неприятеля.
Когда «Эриофора» отчалила, на ее борту разместили около ста узлов, каждый был достаточно большим для полноценного функционирования Шимпа, каждый ясно помечен на схемах. Тем не менее новые появлялись постоянно. Ничто не может избежать требования избыточности, общего для всей Диаспоры. Теперь мы уже не знали, сколько их, не знали, где они находятся. Любой узел мог когда угодно стать активным гипервизором – местом, где, по сути, жил Шимп, – а передавали свой долг друг другу они без всяких фанфар и предупреждений. Иногда в узле появлялся изъян, или он просто изнашивался; иногда Шимп сам перемещался в подсистему, жизненно важную для конкретной миссии, чтобы минимизировать задержку при вычислениях. Поэтому мы странствовали по залам, задавали нашему искусственному имбецилу вопросы как тривиальные, так и глубокие, отмечая ничтожный временной лаг, предшествующий каждому ответу. Мы обменивались записями, отмечали на картах задержки и местоположения, неустанно триангулируя корабельного деспота.
Разумеется, наши старания обычно не приносили плодов. Мы полтысячелетия вычисляли, где окопался Дух Шимпа настоящего, а потом проснулись однажды и выяснили, что он куда-то переместился, пока мы спали. Пару тысяч веков назад, в паре тысяч световых лет отсюда, люди сказали бы, что мы плюем против ветра.
Но даже если бы мы выследили этого мелкого уебана, это бы навряд ли помогло. Стоило бы нам выдернуть шнур, как следующий узел тут же подхватил бы эстафетную палочку. Существовало столько Призраков Шимпа грядущего, что достать их все было просто невозможно.
Но мы над этим работали.

– Мы просто тратим свое время, – спустя пару веков Джахазиэль Которн высказал мнение. – Признаки задержки? В зависимости от того, насколько запутана проводка, сигнал от ядра и обратно может добраться до нас быстрее, чем пинг от соседней комнаты.
Он был из новых рекрутов, его ярость еще не утихла, он искал выход побыстрее. Я привела его на Поляну Лес – Шимп считал, что я показываю Джахазиэлю протоколы биоремедиации, – и представила Лиан Вей и ее совету зомби, прежде чем они исчезнут под покровом сорняков-убийц еще на пару циклов.
Которн чуть не запачкал штаны, когда лес попер на него в первый раз. Впрочем, оправился парень быстро. Феромоны сработали, плющи держались на расстоянии, а уже десять минут спустя он прыскал на них из чисто детского злорадства, лишь бы посмотреть, как растения корчатся.
– Дело в средних величинах, – принялась разъяснять ему Лиан.
– Да, и когда вы все вычислите, он смотает удочки и переедет, – Джахазиэль оглянулся по сторонам. – А почему просто не спросить его самого, где он сейчас?
Ли повернулась ко мне:
– Хочешь сама попробовать?
Я перехватила дирижерскую палочку:
– Ты же не думаешь, что он все тебе выложит, Джаз?
– Скажем ему, что нам это нужно, не знаю, для диагностических целей. С чего бы он не купится? Он же тупой.
– Только Шимп нам не враг.
– Поверить не могу, что ты все еще защищаешь эту тварь, – сказал он.
В моем арсенале был еще один феромон, его я приготовила, когда изучала лес. Аттрактант. И сейчас я представила, как брызгаю им на Джахазиэля и… отхожу в сторону.
Но вместо этого сказала:
– Хочешь пойти повоевать с пушкой? Пожалуйста, без проблем. Только я лучше буду сражаться с уродами, которые в меня целятся. – Джаз сразу распахнул пасть, но я его оборвала. – Заткнись и слушай. Если бы дело было только в Шимпе, мы бы уже давно выиграли. Но не ему пришла в голову идея перепрятать остров Пасхи. Он даже не помнит о том, как это сделал.
– И ты ему веришь?
– Верю. Да, Шимп тупой. И мы сражаемся не с ним. Мы сражаемся с теми, кто планировал миссию; пусть они подохли шестьдесят миллионов лет назад, но тупыми не были, а за спиной у них стояли общие ИИ, и вот эти товарищи были настолько умными, насколько ты даже представить не можешь.
– Так чего тогда в принципе барахтаться?
– Потому что даже кластер сверхумных общих ИИ не может остаться непогрешимым, когда дело касается предсказания асимметричной социальной динамики, растянутой на пару миллионов лет. Но они явно не доверяли нам в долгосрочной перспективе, иначе не запрограммировали бы Шимпа спрятать архив. Они бы не запрограммировали его вести эту сраную игру в наперстки с узлами. И полагаю, они закодировали в системе парочку «красных тряпок», по идее, она должна увидеть признаки того, как с их точки зрения выглядело бы восстание на таком временном периоде.
– Хм.
– А ты не замечал, что Шимп иногда не настолько тупой, как обычно? А все почему? Потому что его программировали очень умные люди. И вот мы ляпнем какую-нибудь триггер-фразу, и кто знает, какие отвратные подпрограммы она запустит. И вот ответ на твой вопрос, почему мы просто не спросим Шимпа: в нем живут призраки, и мы понятия не имеем, что они будут делать, если нас заметят.
Джахазиэль ничего не сказал. Ну хоть что-то.
Лиан в восхищении покачала головой:
– А ты с каждым разом все лучше про это говоришь. Клянусь, теперь я даже тебе верю.
И она когда-то верила. Но уже много столетий никогда не говорила о периодических необъяснимых прозрениях Шимпа. Ее они не беспокоили. Это всего лишь изначально прописанные подпрограммы. Лишь призраки Инженеров прошлого.
Разумеется, если ты именно тот, о ком я думаю, то понимаешь, какую нелепую ошибку совершила Лиан.
В отличие от некоторых, возможно, я смогу ее исправить.

Когда я оглядываюсь назад, то думаю, что из-за стратегии Лиан по вербовке мертвецов Шимп чувствовал себя лучше. Шли эпохи, а мы не умирали по расписанию – возможно, его это сильно беспокоило. Аномалия. Необъяснимое отклонение от программы полета. Я-то боялась, что участившиеся жертвы запустят какую-нибудь последовательность, но наверное Шимп считал их исправлением древней ошибки, возвращением в статистическую зону комфорта. Он один раз упомянул об этом при мне, и судя по всему, возросшая смертность казалась ему хорошим знаком.
Хотя он мог такое ляпнуть просто для меня.
Именно тогда Шимп заявил, что моя подушевая ценность выросла. Это цитата, между прочим. И я знаю, что он говорил правду, так как Бэйрд Столлер только что умер при исполнении служебных обязанностей.
На самом деле он отдал концы, пытаясь предупредить Шимпа. Все не задалось прямо с первого слова: его репутация бунтаря оказалась пшиком, так, болтовней для статуса. Когда Виктор попытался его завербовать, Бэйрд тут же решил сделать ноги.
Но выбраться из слепой зоны не успел, его приложил Гхора. Мы умудрились быстренько замести следы: случайное замыкание, пожар, Столлер мертв, Гхора отделался ожогами второй степени по левой стороне тела. Шимп нам поверил, но в результате перетасовал все пороги приемлемых рисков, модернизировал бортовое наблюдение и уничтожил с треть безопасных зон.
Я все проспала, но обе стороны поспешили ввести меня в курс дела, как только я попала на палубу. Линтан посвятил в детали, когда мы проходили через уцелевшую слепую зону. Шимп принес соболезнования, так и не забыв про мой выговор после «несчастного случая» с Лиан. Я приняла его попытку примирения с благодарностью, укрепляя впечатление, что наконец – после того злополучного недопонимания – все пошло на поправку.
Я всем сердцем отдалась роли Сандей Азмундин, уязвленной конфидентки, которая вернулась в отчий дом. Я вроде как обуздала шок, ярость после острова Пасхи; крайне убедительно изображала сначала презрение, а потом пренебрежение. Сейчас я работала над разрядкой, даже принятием. И это было проще, чем ты думаешь. Шимп – не особо чувствительная машина: даже если в моем голосе не хватало убедительности, я добивалась своего правильно подобранными словами.
Вот только на самом деле я не играла.
Ты должен понять: даже после острова Пасхи я была довольно пассивным неофитом. Я понимала, все должно измениться. Понимала, что из-за моей глупой эмоциональной привязанности к куску софта не вижу главного: в конечном итоге мы все были инструментами, нас могли списать в любой момент по прихоти служебной функции давно помершего инженера.
Но я также понимала, что в этом нет вины Шимпа. Он был машиной, его таким построили. Мы должны были свергнуть его, но я не чувствовала радости при этой мысли, никакого удовлетворения от мести за Элона Моралеса и Три Тысячи. Те схемы, которые вдохновляли Шимпа на танец – они все еще таились где-то внутри. Когда мы его отключим, удовольствия не будет; лишь трагическая необходимость, бешеное животное надо усыпить, прежде чем оно ранит кого-то еще.
А потом умер Бэйрд Столлер, и Шимп – наверное, желая примирения – пересмотрел критерии человеческой ценности, которые я когда-то сочла недостаточными:
– Сандей, возможно, тебе будет интересно, но в результате последних потерь твоя подушевая ценность возросла.
Возможно, он думал, что я смогу взглянуть на ситуацию в новом свете.
А меня чуть не вырвало.
Не знаю, почему я чувствовала себя такой… Разочарованной. Преданной. По идее все уже давно должно было перегореть. По идее, увидев доказательства, я должна была понять, что дурачила себя, что все эти разговоры, сказки на ночь, минуты на закате я делила не с другом, а с оружием: чем-то смертоносным и бесчувственным, чем-то, что меня прикончит, как только правильное число изменится в его мозгу. Но я почему-то об этом забывала. И все думала о том, что видела в механизме до того, как он утонул в прерогативах миссии. Я все думала, не могу ли я это вернуть.
И даже сейчас часть меня скорбит. Даже сейчас часть меня считает, что шанс еще есть.

Если тебе интересно, то однажды я все же его спросила. Пошла напролом и сказала:
– Эй, Шимп, а какие у нас условия для остановки?
Тогда это был невинный вопрос. Без всяких триггеров. Счастливые времена, еще до того как мутировала Лиан, до того как душок революции повис в воздухе. Виктор опять разглагольствовал о конце времен, о филиграни темной материи, держащей галактики воедино, о слабой магической надежде, что мы сможем опередить расширение пространства, если только каким-то образом сумеем проскользнуть через парочку суперкластеров:
– Ты только представь наш бонус, если мы сумеем протянуть Дорогу колец через Ланиакею!
Только не было бонусов. Кроме одного: свалить на хрен с Земли, и его вполне хватало; мы до сих пор отрабатываем нашу премию, и я не вижу причин жаловаться. Но сценарии Виктора казались настолько далекими, что все наше путешествие не длилось и недели по сравнению с ними. И конечно, так далеко мы бы никогда не забрались – Вик просто любил пофантазировать о Последних днях, – и потому я должна была спросить:
– Серьезно. Как мы узнаем, что наша миссия закончена?
– Ну почему ты так жаждешь ее закончить? – поинтересовался Вик.
– Когда мы получим последовательность отмены, – сказал Шимп. Что имело смысл, когда мы были молоды, только сошли с конвейера и сияли чистотой. У Диаспоры была самая передовая техника, которую только мог предложить двадцать второй век – но впереди ждал и двадцать третий, и двадцать четвертый. У наших потомков, по идее, должны появиться волшебные палочки и амулеты, которые просто невозможно было вообразить, когда мы улетали. Все знали, что «Эри» и ее сестрички устареют, это лишь вопрос времени, а потом нас отзовут, и новое поколение приступит к делу. И если этого не случилось, то вариант оставался один: дом исчез, а ЦУП умер бездетным вместе со всем нашим видом.
В общем, при любом раскладе тут нам было лучше.
И все-таки.
– Шимп, я не знаю. Мы уже столько летим. А что если нас не отзовут? Можем мы, ну, все остановить отсюда?
Он ответил не сразу:
– Других условий для завершения операции не определено, Сандей. Насколько я вижу, самым близким состоянием для осуществления твоего сценария будет вымирание.
– Кого? Нас?
– Человечества.
Повисло молчание.
– Так, понятно. А как ты это выяснишь? – наконец спросил Виктор.
– А если люди не вымрут, а превратятся, скажем, в нечто совершенно иное? Как ты поймешь разницу? – добавила я.
– И в том, и в другом случае я не могу точно ответить на ваш вопрос. Я буду должен проанализировать данные на основе конкретных вариантов.
Я нахмурилась:
– Погоди, у тебя что, нет протоколов на подобный случай?
– Они есть. Но запускаются только в контексте.
– Забавно, что без него у тебя к ним нет доступа, – заметил Виктор.
– Без него в них нет нужды.
Он нас, конечно, не обманул. Это опять был остров Пасхи: миссия, запущенная фанатиками контроля, перепуганными, что мясо со временем все похерит. Ограничение нашей свободы было их священным долгом.
Но если взглянуть за пределы всей этой доисторической политики, то суть ясна: финишной черты нет. И если говорить о Шимпе, то мы могли лететь вперед вечно.
Возможно, тот разговор должен был меня встревожить. Я не протестовала против пожизненного заключения; мы с семи лет знали, для чего нужны. Но оно было добровольным. Даже радостным. Мы были изгнанниками, так как сами того хотели, сотоварищами в самом захватывающем приключении во Вселенной.
Может, в этом и крылся смысл. Меня ткнули носом в очевидность: наше согласие – лишь шутка, у Диаспоры нет выключателя. По идее такая перспектива должна была меня ранить. А я тогда задумалась лишь о том, что, возможно, нас специально создали равнодушными к будущим последствиям.
Пока не поняла, что инженерам и не нужно было так сильно заморачиваться.

Честь установить Притворщик выпала Дханьяте Вали, она все сделала во время сборки в головной ударной волне где-то между Треугольником и Андромедой. Меня тогда на палубе не было, так что все детали из первых рук я не получила. (Трудно закатить вечеринку по поводу тактической победы, когда у врага глаза прямо на сцене, хотя, может, на Поляне и устроили какой-то праздник. Сомневаюсь, правда, что к тому времени Лиан была в принципе способна чему-то радоваться.)
Ирония заключалась в том, что идея принадлежала не нам. Мы ее украли у Шимпа, но даже он использовал стародавние стратегические системы по распределению трафика, которые появились еще на заре компьютерной эпохи. Отпингуй узлы, заставь их пинговать друг друга, запусти волну вопросно-ответной структуры, и так узнаешь, кто у нас быстрее всех вынимает револьвер из кобуры. Победителем становится Призрак Шимпа грядущего, готовый встать и принять бразды правления, когда Призрак Шимпа настоящего уйдет в отставку; когда его текущий узел постареет, поломается или просто окажется слишком далеко от всей движухи.
И вот тут на сцену выйдет Призрак Шимпа прошлого.
Пару сборок назад Кайден проследилу нашего гипервизора до тяжелой зоны. Ону так его и не прищучилу, Шимп снова перепрыгнул, но после небольшой разведки мы нашли за щитком пустой узел, прямо рядом с второстепенной магистралью. Кайден все передалу Дханьяте; та заменила узел на куклу, которая выглядела вполне убедительно; конечно, если бы Шимп стал задавать ей слишком много вопросов, пока мы вскрывали оригинал, то без проблем не обошлось бы.
Первый взлом убедил узел немного подрезать показатели по времени задержки; вроде безобидная ложь, а в результате он стал самым первым парнем в игре, гарантированным приемником.
Второй взлом научил его чуть больше доверять человеческим мнениям.
Это было даже не так сложно, как ты думаешь. Шимп изначально смонтировали так, чтобы нас слушаться; просто, когда мы отдавали приказ, механизм смотрел, как тот повлияет на всю миссию. По большей части такая проверка оказывалась чистейшей формальностью, миллисекундной задержкой между распоряжением и исполнением. Система посылала нас на хуй, лишь когда вылетали предупреждения.
Мы даже не трогали код низшего уровня, просто обошли этот проверочный крюк. После прыжка вставили контрольную сумму, которая совпадала с предыдущей, и вуаля! перед нами порабощенный Хозяин; как только узел заработает, система у нас в кармане. Мне сказали, что все прошло без сучка и задоринки.
Теперь осталось лишь найти то место, где окопался Шимп сейчас, и перевернуть там все вверх дном.

– Аки Сок. – Глаза у Лиан были печальные и добрые. – Что нам с тобой делать.
Мы конечно знали, что делать. Да и вариантов было всего два, и один Лиан уже исключила; она сидела здесь, чтобы спасать жизни.
Аки кивала. Покорная. Перепуганная.
– Я думала, что смогу… Простите меня…
Контрабанда компонентами под надзором недремлющих машинных глаз. Передача критически важной информации. Постоянная возможность предательства. Страх разоблачения.
Как оказалось, ко всему этому Аки была не готова.
Теперь она стояла на крохотной росчисти, со всех сторон корчился и шуршал черный лес, а у ног Аки зиял открытый гроб. Со временем мы все уйдем, свет погаснет. Репеллентные феромоны, разбрызганные вокруг, распадутся; над всем сомкнутся растения, жадные до крохотного теплого следа, который будет сочиться из гибернакулы Аки за долгие столетия ее работы. Даже если Шимп решит принести в жертву еще одного бота – даже если его марионетки заберутся так далеко, – они ничего не увидят. Аки исчезнет под лианами, во мраке, и будет спать там тысячелетиями, пока мы не свергнем нашего диктатора.
К тому же мы просто не могли вернуть ее на активную службу, даже если бы считали, что она сумеет держать рот на замке. Аки попала в списки мертвецов где-то двадцать гигасек назад.
Я попыталась ее утешить:
– Эй, к тому времени как ты проснешься, мы уже сами будем вести сборки.
И она слабо улыбнулась, забралась внутрь, и прошептала:
– Вы, суки, лучше выиграйте.
А потом крышка захлопнулась.
Лиан посмотрела на всех нас, когда жизненные показатели Аки начали падать: на меня, на Эллин, на Дао (который со временем все осознал).
– Люди, мы не можем себе этого позволить. Мы не можем позволить себе такие проебы.
– Два прокола за тысячу столетий. Не так уж и плохо, – сказала Эллин. – Тут, по крайней мере, все было легко исправить.
Не как в случае со Столлером.
– Одного человека достаточно, чтобы многих из нас списали, – Лиан покачала головой. – Мне нужно лучше оценивать людей.
– Мы – мятежники, – заметил Дао. – А это опасно, Ли, и так будет всегда. Мы не сможем свести риск к нулю, потому он должен быть… контролируемым. И мы всегда должны помнить, что он того стоит.
«Подхалим», – подумала я.
Хотя Дао был прав. Лиан никогда не разбрасывалась доверием, а план не зависел от больших чисел. Нас сейчас было человек тридцать, и Лиан тщательно отобрала каждого: группа получилась небольшая, тайная и компактная. Все потенциальные утечки сведены к минимуму.
А теперь уже два человека из ближнего круга подвели Лиан. Их она проверяла куда тщательнее, чем, например, меня; я-то вынудила заговорщиков раскрыться, в конце концов. Это было почти импульсивное решение.
Я смотрела, как показатели Аки выпрямляются на датчиках. Чувствовала взгляд Лиан. Довольно легко было предположить, о чем она думала.
Уже два сбоя.

Три, если считать Моско.
Бэйрд Столлер хотя бы не притворялся, что он на нашей стороне. Аки Сок старалась изо всех сил, но огребла по полной, когда оказалась недостаточно хороша. А вот Эканга Моско повел себя совсем по-другому. Его завербовали, посвятили в святая святых, доверились ему – а потом застукали, когда он копировал спецификации Поляны, загружался секретами, чтобы купить себе билет в царство Шимпа, когда чудесным образом воскреснет из мертвых.
Лиан не убила его. И не списала. Трата хорошего гроба, так она сказала. В отдаленном уголке Поляны нашла маленькую расщелину, из которой было невозможно сбежать, там гравитация могла тебе кишки вытащить через внутреннее ухо. Протянула ответвление от ирригационной линии, чтобы по склону постоянно бежал ручеек. Присобачила переносной пищевой процессор к увеличенному аминобаку, все это поставила на самом краю, чтобы протеиновые кирпичи падали в бездну с равными интервалами. И каждые два года просыпалась, наполняла бак.
Остаток своей жизни Моско провел в расщелине. Может, его желудок привык к тошноте до того, как мозг превратился в пудинг, до того, как он потерял способность умолять, до того, как превратился в безмозглую скулящую тварь, покрытую язвами и рефлекторно лижущую камни, лишь бы удовлетворить бесконечную жажду. Может, он протянул пару месяцев. Может, прожил десятилетия, пока остальные спали своим бессмертным сном, мумифицировался, рассыпался в пыль, а потом и вовсе исчез где-то между двумя ударами моего сердца. Показательный пример с сильно просроченным сроком годности.
По крайней мере так мне рассказывали. Я все это дело проспала: и вербовку, и предательство, и распад. Я нашла ту расщелину – ну или какую-то расщелину – но воду и процессор уже давно убрали, если они вообще там стояли. Кайден вполне моглу морочить мне голову, подговорить парочку своих приятелей подыграть для большей достоверности. Шутка. Предупреждение. Вполне в еу стиле.
В манифесте какой-то Эканга Моско нашелся. Специалист по астрофизике. Другое племя, но из порта «Эри» точно отправилась с мясом, у которого было такое имя. По официальным данным он погиб, когда полетела часть экрана вокруг внешнего ядра: выброс смертельной радиации, экстренный продув, чтобы спасти остальной уровень от заражения.
Разумеется, я спросила об этом Лиан. Она так смеялась.
– А я чертовски хороша, если в такой ситуации сумела подбросить улики ситуации и не превратиться в пепел?
Хотя отрицать историю про Моско не стала.

Пару раз Шимп пытался наладить разведку. Дождался, когда все заснули, потом выждал еще гигасекунду для верности и только тогда послал в лес очередную марионетку осмотреться.
Далеко она не ушла. Поляна имела привычку сбивать боты еще до того, как мы подкрутили лианы у входа на максимальную агрессию. Разведчики Шимпа обычно пролетали пару метров, даже – если им сильно везло – успевали откусить немного ткани на образцы и смыться, но обычно лианы стаскивали их на палубу, а потом накидывались сворой удавов.
Обломки одного такого мы нашли рядом с люком: панцирь раздавлен, внутренности набиты высохшими плодами; он больше походил на какую-то шишковатую опухоль, а не на технологический объект.
Некоторые сразу забеспокоились, что Шимп решил за нас взяться – или стал что-то подозревать, – но факты говорили иное. Механизм знал, с какими растениями ему предстоит иметь дело. Довольно легко мог собрать сурового бронированного парня с кучей огнеметов, чтобы прорваться хотя бы через первую линию обороны, если считал, что внутри есть что-нибудь интересное. Тот факт, что он довольствовался одноразовыми типовыми дронами, говорил скорее о том, что Шимп просто хотел взять образцы: рутинно подтвердить настолько устоявшуюся теорию, что даже банальный анализ эффективности не оправдывал разработку и сборку новой модели.
У Шимпа не было причин думать, что мы лжем. Скорее он просто хотел посмотреть все сам. Он даже не пытался спрятать свои действия: телеметрия по меньшей мере с двух зондов сидела прямо в операционных логах и ждала любого, кто хотел потратить на нее пару мегасек.
К тому же Шимп и сам ни разу не поднимал вопрос о Поляне. Потому молчали и мы. У нас появился взаимный секрет, неудобная правда, о которой все знают, но никто не говорит вслух, боясь разрушить семейное торжество.
Странно, конечно, но в каком-то смысле Шимп стал соучастником нашего заговора.

– Я у входа в Черный котел, – сказала Юкико Канеги. – Предупреждение о ледяном монстре.
Этим она говорила следующее: «Шимп где-то в районе склада подфюзеляжной массы».
– Ты мельком видишь его в свете фонаря, но он тут же исчезает, – ответила я, имея в виду «Больше нет. Ублюдок свалил».
Соцальков на полпути между ядром и поверхностью, экватор по правому борту, вялые пол «же» не давали нам оторваться от пола. На подставке между нами стояла игровая доска: многоуровневое подземелье, два метра в ширину и столько же в высоту, где каждая комната, стена и ловушка с любовью были сфабрикованы вручную. За последние несколько сборок Гаэтано приобрел вкус к ролевым стратегическим играм. И сотворил оду этому древнему способу убить время, физическую игру, созданную по его собственному дизайну. Ты двигал фигурки вручную по лабиринту (уровни раскрывались для удобного доступа, а потом со щелчком закрывались), искал сокровища, избегал ловушек и сражался с монстрами. Кости с пятьюдесятью гранями решали исход вероятностных встреч. Как только ты в ней разбирался, игра становилась совершенно очаровательной.
Гаэтано назвал ее «Тередо». Я никогда не спрашивала почему.
Если в уме перевернуть нижнюю половину подземелья вверх ногами и представить, что некоторые другие элементы вытянуты «как надо», то сразу находилось определенное топологическое сходство с реальным проектом «Эриофоры». И доска фактически превращалась в карту.
Персонаж Юки забрался в Черный котел: то ли подземное ключевое озеро, которое патрулировали слепые, но кровожадные хищники, то ли – если не хватало воображения – в линзу из эластичного кремния, вклеенную в специальное углубление и украшенную крохотными пластиковыми сталагмитами. Фигурка была ее, но следовала она по моим следам.
– Блядь, – сказала она, и имела в виду именно это. – Проверяю ловушки.
«А ты это предвидела? Он нас не преследует?»
Я притворилась, что кинула кости, а потом записала выпавший номер.
– Ты не находишь ловушек. – «Не думаю. Он просто снова поменял узлы».
– Черт побери. – «Я же была так близко». – Я ищу… Как вы там это называете? А, след зверя.
– На камне есть морозная тропа, прямая линия, направление – сто девяносто семь градусов. – «Согласно пинам он находится где-то в этом направлении».
– Насколько широка тропа? – «Как далеко?»
Она, конечно, не надеялась, что я ей скажу точное расстояние; пинги задержки даже в лучшие времена не идут по прямой. Но всегда можно воспользоваться методом научного тыка.
– Может, сантиметров двадцать? – «Километров двадцать?»
Юки провела взглядом невидимую линию от своей фигурки до большой пещеры глубоко в кишках подземелья. Поджала губы:
– Может, он там размножается.
Матка.
Застенчивая улыбка скользнула по моему игровому лицу:
– Может быть.
Юки щелкнула пальцами:
– Кстати, пока я не забыла; ты после разморозки курс не проверяла?
– Нет, а за…
Но она уже кинула модель окрестностей прямо мне в голову. В самом их сердце проходило тонкое, словно паутинка, волокно: траектория «Эри». Более тусклая нить, испещренная точками и уходящая в красное смещение, отделилась от нее пару световых лет назад и в будущем постепенно отходила все дальше.
Изначальная траектория и модифицированная.
Я пожала плечами:
– Обычный дрейф. Шимп время от времени будит нас посмотреть, сможем ли мы его объяснить.
Юки покачала головой:
– Дрейф по-прежнему меньше градуса. А тут отклонение больше трех.
Все стало ясно.
– Мы изменили курс.
– Именно.
Я саккаднула проекцию, протянула ее на сто лет вперед. Ничего, только космос. Тысяча: красные карлики, желтые, сборки есть, но ничего выдающегося по сравнению с первоначальным маршрутом. Еще тысяча лет: более-менее то же самое. Десять тысяч. Сто тысяч.
– Однако.
Через двести тысяч лет наш текущий курс приведет нас в открытый кластер диаметром примерно в тридцать пять световых лет – прямо в сердце красного супергиганта. Масс-спектрометр говорил, что там масса около тридцати шести солнечных, а возраст – двадцать четыре миллиона лет. Молодой, такой молодой; просто поденка по сравнению с «Эриофорой». Когда мы только отправились в путь, он был лишь дуновением водорода, конденсирующимся в пустоте.
И одновременно такой старый: дряхлый, водород уже давно потратил, вокруг оболочка из раскаленного газа, выброшенного во время распутной юности. Сейчас он жил только на гелии; от его спектра несло углеродом, кислородом и буквально капелькой неона.
Он умирал уже двадцать четыре миллиона лет, но до сих пор не умер.
Но теперь ему осталось недолго.
Вот почему Шимп изменил курс: захотел подобраться вплотную к камере сгорания, сбросить задержку до абсолютного минимума. Сборка будет опасной, любая ошибка станет последней.
Конечно, до цели еще целая петасекунда. Но Шимп был не из прокрастинаторов. Когда понятно, что надо сделать, то чего ждать?
– Шимп?
– Привет, Сандей.
Я тегнула супергигант:
– Мы собираемся строить транспортный узел?
– Да. Ты хочешь присутствовать на палубе, когда это случится?
– Да, черт побери.
У Юки сияли глаза:
– Захватывает, правда?
Окно в моей голове закрылось. Юки снова обратила внимание на «Тередо».
– А я тем временем собираюсь разобраться с ледяным монстром раз и навсегда.
– Чувствуешь, что тебе повезет? – поинтересовалась я.
– Помяни мои слова, – она взглянула прямо на меня. – Господь предал его в руки мои.
Когда я была ребенком, еще до того, как научилась говорить цифрами, мне все объяснили именно так. В памяти все сохранилось идеально. С другой стороны, ты, вполне вероятно, не знаешь ничего, кроме цифр. Сурово. Ладно, вот это описание специально для тебя.
Представь себе шланг. Совершенно неважно, что там внутри: вода, охладитель – кровь, если тебе милее органика – главное, чтобы под давлением. Гибкая труба растянута до предела и закреплена с одной стороны.
Рубани ее с другой.
Она забьет струей. Начнет конвульсировать. Начнет метаться из стороны в сторону, разливая жидкость огромными арками. Мы называем такое червоточиной нерелятивистского типа: с одной стороны она прикреплена к вратам, с другой болтается свободный конец.
Так он корчится столетиями, а иногда тысячелетиями, бьется о пространство-время, пока где-то дальше по дороге не запустятся еще одни врата. И они каким-то образом призовут его к себе. Свободный конец услышит зов, со всех ног ринется через континуум и привяжется к порталу. А может, все наоборот: новорожденные врата хватают своей бесконечной рукой червоточину и прижимают к своей груди. Можно по-разному посмотреть на эту проблему. Все уравнения симметричны по времени.
Конечно, свободные концы непривередливы; они замыкают цепь со всем, что подходит, неважно, одобряем мы такой союз или нет. Если куда-нибудь поблизости забредет черная дыра естественного происхождения, прежде чем мы запустим следующую ступень, то все: брак без развода, моногамия до самой тепловой смерти. В таких случаях дизайн врат предусматривает стоп-знаки, порталы аккуратно закрываются и разворачивают путешественников, отправляя в обратный путь, хотя я понятия не имею, случалось ли такое хоть раз. Мы принимаем меры, чтобы такого не случилось: сканируем путь, смотрим, нет ли каких-то артефактов линзирования, держимся подальше от рифов, которые могут показаться червоточине слишком соблазнительными.
Но иногда мы садимся на мель намеренно.
С последовательными цепями есть одна проблема: у каждых врат лишь два пути. Ты вынырнул из портала и понял, что пейзаж тебя не устраивает; дальше выбор довольно скудный. Ты можешь заложить петлю и нырнуть в портал сзади – отправиться дальше по дороге, пока она есть – или вернуться обратно так же, как пришел. «Эриофора» снова и снова плетет сиротливую тонкую нить по всему Млечному Пути. Любые боги, которые последуют за нами, будут исследовать только эту бесконечную спираль и не больше.
Так галактику не покоришь.
Нужно что-то больше съездов и заездов; перекрестки и виадуки, какой-то способ связать изолированные однополосные дороги. Поэтому время от времени мы ищем шаловливые сингулярности. Находим что-то с правильной массой, правильным спином и правильным зарядом. Строим не одни врата, а сразу несколько: они питаются от сингулярности, но не связаны с ней. Уходят дальше обычных порталов, не сочетаются союзом со звеньями нашей цепи; корни-то у них идут рядом, а вот зияющие голодные рты разверзаются в пространстве-времени на тысячи световых лет друг от друга, как концы спиц, торчащие из единой оси.
Другие сети. Другие врата, построенные другими астероидами на других путях. Вот узлы, с которыми будут связаны эти врата. Так наши жалкие одномерные ниточки образуют сеть, и вот она по-настоящему охватывает галактику, не просто связывает А с Б, а потом с В, но В с Я, от альфы до омеги. Именно эти паутинные трещинки в пространстве-времени придают смысл нашим жизням.
Правда, мы не пожнем плоды своих трудов. Роскошь сверхсветовых скоростей не для нас. Боги и гремлины, которые идут за нами, прыгают меж звездами за секунду – но мы всегда ползем, и неважно, в чем дело: в одних вратах или целом скоплении.
Вот теперь мы ползем к сверхновой. Сейчас там смотреть особо не на что, но через пару тысяч лет она настолько далеко отойдет от основной последовательности, что любая неэкранированная жизнь на расстоянии сотни световых лет вокруг нее сразу превратится в чистый углерод. Сверхновая выблюет половину своей массы в пространство; охладится; коллапсирует. И когда мы прилетим, она уже созреет для жатвы.
Сборка будет большая, ничего крупнее мы не делали. Придется запустить Матку. Шимпу понадобится много людей на палубе. Он разбудит двенадцать, а то и пятнадцать мешков с мясом одновременно, по идее, они должны работать за все трид… двадцать семь тысяч, которые останутся спать. Если я воспользуюсь своим влиянием и нам повезет, то мы даже сможем решить, кто войдет в ряды счастливчиков.
И впервые мы точно будем знать, где находится Шимп.
Вот тогда и грохнем этого мудака.

Теперь у нас появился дедлайн. Раньше лиановская Армия освобождения выбирала выжидательную тактику: собирала разведданные, изучала сильные и слабые стороны противника, не высовывалась, пока не появится какая-нибудь непредсказуемая возможность. А вот теперь часы тикали. Теперь на дороге появились указатели, напоминая о том, что момент «сейчас или никогда» неотвратимо приближается из-за горизонта. Неожиданно революция стала неизбежностью. Времени заниматься херней больше не осталось.
Всего двести тысяч лет.
А миссия между тем продолжалась. Флотилии фонов опережали «Эриофору» на век или два, строили врата, которые мы запускали и тут же покидали. Лишь случайные гремлины разрушали монотонность рутины. Жидкие щупальца – они разделялись и текли, как ветви, растущие в таймлапсе, – метнулись за нами из портала, но замерзли и раскололись на куски, подобно сосулькам. По внутренним краям другого кольца выползло и укоренилось что-то почти органическое. Из третьего вынырнула стая плиток, ярких, как пламя свечи, но настолько тонких, что они практически исчезали, стоило им повернуться боком. Они роились, связывались в мозаику, изменяли цвет, узоры, и на секунду я даже понадеялась, что они пытаются установить с нами связь – что наши давно потерянные потомки вспомнили о нас, пришли забрать нас домой и, боже, мы отзываем вас, стоп, хватит. Но если они и разговаривали, то лишь друг с другом.
С каждым моим пробуждением цель становилась все ближе. Она старела поэтапно, апокалипсическая ступенчатая функция вела отсчет до детонации. В какой-то момент, пока я спала, у нее закончился гелий, пришлось перейти на углерод. В спектре появился натрий. Магний. Алюминий. Я просыпалась, а в дыхании звезды появлялись атомы все тяжелее.
Когда ядро коллапсировало, на палубе никого не было – конечно, рады ничего не могли нам сделать, мы были слишком далеко, но зачем рисковать, когда «Эри» всегда бодрствует, не сводит глаз с преисподней, увековечивает каждый выброс, от гамма до нейтрино, для нашего последующего назидания? Похороненные в базальте, мы проспали катаклизм: синтез неона, кислорода, а потом звезду вырвало половиной менделеевской таблицы прямо в пустоту. Схлопывание никеля в железо, и вот он – финальный фатальный момент вспышки, мгновение космического ока, когда звезда затмевает собой всю галактику. «Эриофора» сохранила все для потомков. Для нас.
Когда я проснулась после преображения, то даже не стала вылезать из гроба. Сразу вызвала архивы и ужала раскаленные тысячелетия в секунды, а потом они омывали мой мозг снова и снова, пока я не устала от этого чуда, не устала от изумления. От ослепляющего невероятного сияния смерти и возрождения я даже забыла о том, что оно значило для нас, здесь, в этой каменной песчинке.
На несколько драгоценных секунд я забыла, что мы были на войне.
Когда я пришла, Кайден и Калли уже стояли у оперконтура. Как и я, они, скорее всего, проиграли взрыв в голове, но вот стояли, завороженные сверкающим сиянием на дисплее: изысканной сетью остывающего газа, крохотной, но ослепительной точкой рентгеновских лучей в его центре, в которой пряталось еще одно, темное тело. И какая разница, что каждый отблеск был лишь артефактом, что если бы мы невооруженным глазом посмотрели из иллюминатора на то же самое зрелище, то не увидели бы ничего, кроме космоса и звезд? Это наши чувства ограниченные, а не реальность; человеческое зрение – слишком жалкий инструмент для анализа Вселенной.
– Дорон? – спросила я. В этот раз манифест привел на палубу четырех; двойная звезда с кучей комет и органики давала все поводы не доверять Шимпу и изменила протоколы поиска возможных обитаемых зон.
– Скоро придет, – сказалу Кайден. – Поляну проверяет.
Это вообще-то была моя работа. Хотя какая разница. Меня больше интересовало световое шоу.
– Боже, – тихо прошептала Калли. – Она потрясающая.
Кайден кивнулу:
– Это точно. Прекрасное место для… вот дерьмо.
Я тоже подошла к контуру:
– Что?
Ону тегнулу тусклую красную точку, маячившую на сцене слева:
– Вот этот карлик. Он тут не просто мимо пролетает. Он заходит на орбиту.
Ону былу праву. Когда мы прибудем, у новорожденной дыры уже появится звезда-спутник.
Я пожала плечами:
– Это кластер. Рано или поздно такое должно было случиться.
– Аккреционный диск будет охренеть каким огромным, вот к чему я клоню.
– Ну, по крайней мере у нас не будет недостатка в сырье, – сказала Калли.
– Надо дать ей имя, – на секунду задумалусь Кайден. – Oculus Dei.
– Латынь? Серьезно?
Сквозь открытый люк донесся еле слышный вой от приближающегося скакуна Дорона, парящего в коридоре.
– Тогда какие у тебя предложения?
Я не могла отвести взгляд от модели, от пульсирующего черного сердца, бьющегося в ее центре.
– Немезида, – пробормотала я. Снаружи Дорон запарковал скакуна.
– Шарлотта, – сказала Калли и захихикала.
Кайден взглянулу на нее:
– Почему Шарлотта?
– Я поддерживаю Сандей, – сказал Дорон, присоединяясь к вечеринке. – Думаю, Немезида – это просто прекрасно.
Только это оказался не Дорон.
А Лиан.

У меня чуть сердце из груди не вырвалось.
Она постарела еще лет на десять за прошедшие тысячелетия – наверное, работала допоздна, чтобы поставить на рельсы наш эндшпиль. Волосы у нее теперь были не черными, а скорее седыми. Но выглядела она сильной. Грузной. Не той худышкой, которая отправилась в полет вместе со всеми нами. Увитая мускулами, она больше походила на духа природной стихии, рожденного на Косой Поляне. Гравитация у ядра так поступает с людьми.
И все-таки это по-прежнему была Лиан. Я не понимала, как Шимп мог ее пропустить.
Кайден повернулусь:
– Рада, что ты успел, Дор. – Еле заметный акцент на имени, легчайший подтекст «Не облажайся, Сандей. Просто подыграй». – Как там Поляна?
– По расписанию, – отчиталась Лиан. – Пришлось прогнать образцы для верности, но, судя по морфе, я бы сказал, нужна еще сотня терасек, прежде чем мы запустим реинтеграцию.
Никаких воплей от Шимпа. Никаких упоминаний о том невероятном факте, что давным-давно умерший член команды неожиданно появился на палубе, словно Больцмановское тело неожиданно собралось из квантовой пены.
– Она действительно прекрасна, – Лиан тоже подошла к контуру. – Как ты там сказала? Немезида?
– Мне нравится, – сказалу Кайден.
– Хорошо, – Калли развела руками. – Но по мне Шарлотта была бы необычнее.
– Зафиксировал, Шимп?
– Да, Дорон. Звезда включена в реестр как Немезида.
Я отпинговала интрофейс, проверила персональные иконки: надпись «Леви, Д.» парила в виртуальном пространстве прямо над головой Лиан.
Хотя это же ее лицо. Ее голос.
Она посмотрела на меня:
– Думаю, Шимп хочет, чтобы мы спустились и притормозили Матку. Хочешь, с этим разберемся, пока тут все не завертелось?
Точно. Я и забыла, зачем нас вообще разбудили: надо же собрать врата, а Шимп не уверен, где их надо ставить.
– Давай, – ответила я.
«Почему же он ее не видит?»
– Ну и хорошо, – Лиан театрально махнула рукой в сторону двери. – После вас.

– Видела тот куплет, который я написал для «Кошек Алькубьерре»? – Под этим она подразумевала следующее: «Ты укладываешься в сроки с взломом временной метки?»
– Да, мне понравилось. Хотя мне кажется, его бы чуть подлиннее сделать. – «Надо раньше начинать. Дай нам больше времени».
– Я тоже так думаю. – Она вытащила из кармана руку, сжатую в кулак, и на секунду открыла ладонь, чтобы я успела разглядеть крохотное устройство внутри. Уникальное и неповторимое. Ключ от клетки, ось восстания. Специально созданная машина времени Лиан Вей.
Раньше я никогда ее не видела.
Лиан снова убрала руку в карман.
– Думаю, пустить припев минут через пять.
Мы находились в трубе, падали к корме, падали вверх, следуя по изогравам «Эри». От этого во внутреннем ухе у меня было неспокойно, что еще больше усиливало тревогу.
Это должен был сделать Дорон. Дорон и я должны были установить хак.
– Знаешь, я бы никогда в жизни такое не пропустила, – сказала Лиан. Над ней упорно парил «Леви, Д.»
– Угу.
Дорон, наверное, сидит на Поляне. Лиан клонировала его транспондер. Интересно, как долго они это делают?
– У тебя новый прикид? – невинно спросила она.
Я быстро взглянула на нее:
– А, ну да, вроде того.
– Я так и подумал. У меня было какое-то странное чувство, когда я поднялся на мостик. Мне показалось, что ты – это кто-то другой. Ну ты знаешь, пока не увидел твое лицо.
– Неужели?
– Буквально на секунду. Одежда, сама понимаешь. Конечно, когда я увидел твое лицо…
– Ясно, – я кивнула, показав, что поняла, к чему клонит Лиан. Для Шимпа главными всегда были транспондеры. Искусственному имбецилу они заменяли распознавание лиц, идентификатор он ставил превыше всего остального. Конечно, Шимп знал нас, знал наши голоса. Мог использовать их для выяснения личности, как мы узнаём человека со спины по одежде или модификаторам. Но когда он поворачивается к нам, то мы всегда узнаём его по лицу, даже если на нем чужие шмотки.
Шимп был еще проще. Как только появлялся интрофейсный идентификатор, он полностью игнорировал биометрику. Циклы впустую тратить – это не в его традициях.
– Так за кого ты меня принял? – спросила я, когда мы сбросили скорость.
– За Лиан Вей.
Мы прибыли в пункт назначения. Дверь скользнула в сторону.
– Жутковато, – сказала я.
– Да уж, – Лиан еле заметно улыбнулась. – Но случается иногда. Когда подходишь слишком близко.
А это уже был упрек.
За то, что забыла, чем оно было на самом деле. За то, что очеловечивала врага.

Шимп начал отправлять нас на проверку оборудования. Обычно такие задачи требовали грубой силы: посмотреть, прочно ли сидят вилки в розетках, и все в таком духе. Может, он проявлял избыточную осторожность, пока мы готовились к Матери всех сборок. Или дело было в том, что случайные помехи пусть по капле, но постоянно, веками проникали в его сенсорные пути, или причина вообще крылась в паре дополнительных метров оптоволокна, которые Кай и Джахазиэль прирастили к линии несколько сборок назад. Ничего вредоносного, прошу заметить, ничего, что бы могло испортить жизненно необходимую телеметрию. Лишь расстояние подлиннее, дополнительная микросекунда задержки, от которой Шимп хмурил лоб и заставлял нас лишний раз проверять связи.
Именно этим мы с Лиан сейчас занимались. Проверяли Матку. Мы появились на средней палубе, с деланым равнодушием взглянули на граффити Художников прямо у входа. Культурная апроприация обычаев чужого племени, чтобы можно было спрятать номер у всех на виду.
172.
Гразеры кто-то подключил с тех пор, как я последний раз была на палубе. Черные сияющие кабели вырывались из вершины каждого конуса, тянулись, провисая арками, через пропасть и соединялись с другими проводами в магистральных шинах; те стояли на палубном ярусе и напоминали зонтики медуз из-за сплетения каналов. Мы нанесли визит каждой по очереди: целый ряд черных коробок отличался друг от друга только ярлыками, выбитыми на металле и на моей подкорке. Мы открывали каждый футляр, вручную проверяли каждое соединение; потом закрывали и переходили к следующему.
Если бы я не знала, где находится цель, то могла бы ее пропустить: у Лиан слегка изменился язык тела, она ссутулилась, повернулась спиной к основному ракурсу Шимпа. Я поступила так же, наклонившись, чтобы заблокировать обзор для корабельных глаз. Лиан со щелчком открыла крышку, начала проверять соединения.
– Хм, этот слегка отошел, – она вытащила пробку, сняла карманный микроскоп с пояса и направила его в розетку.
Я отвернулась.
Не знаю точно, что сделала Лиан. Может, все установила на ощупь. Может, та же самая программа, которая идентифицировала ее как Дорона Леви, подсоединила столь же вымышленное изображение в сигнал, идущий с ее зрительной коры. Но я услышала щелчок, когда соединение снова встало в паз, и перевела взгляд на шину, когда Лиан закрыла крышку.
– Вот так сойдет.
Ось установлена.
– Да, – ответил Шимп и тут же послал по линии несколько миллиампер для верности. – Показатели хорошие.
Если проследить за траекторией луча, идущего от гразера 172 через всю камеру сгорания до противоположной стороны, то ее конечной точкой станет совершенно невзрачное пятно из стали и камня. В этой конкретной точке, по идее, нет ничего важного, если гразер запустится сам по себе. Там ничего и не должно быть, так как скоро кубические метры окружающей породы мгновенно превратятся в магму. Любая проводка в этой среде – неважно, оптическая, электронная или квантовая – просто испарится.
Но мы отследили Шимпа до некартированного узла, тот находился примерно в четырех метрах слева от центра камеры сгорания и где-то в метре за переборкой отсека. Вот оно, место в первом ряду для предстоящей сборки, локация, из которой за событиями можно управлять с минимальной задержкой. И если гразер 172 запустится сам, то Шимп умрет.
Конечно, гразер 172 не мог своевольничать. Вся система вдарит одновременно, в совершенной гармонии: все фотоны высокой энергии сбалансированы друг с другом, и когда наступит то самое мгновение невероятного созидания, все силы соединятся и тут же отменятся. Километры грубой проводки, атомные часы, выверенные до числа Планка, существовали лишь с одной целью: все должно было действовать точно и в синхронном режиме.
Слово «точно» не передает красоты момента. Точность – это слишком грубо. Ни одни часы не смогут запустить все лучи одновременно; даже мизерная вариативность выведет всю систему из строя, синхронность пойдет ко всем чертям, а кабели, тянущиеся от каждого гразера, были разной длины. Потому существовало лишь одно решение: встроить идентичные часы в каждый гразер, вбить их прямо в спусковой механизм, где каждая схема будет выверена до ангстрема. Потом откалибровать все по мастер-часам, разумеется, но когда пойдет отсчет, последовательность запуска будет идти по локальным.
Вот только все эти сложные схемы не знали одного: сигналы, которые мастер-часы посылали на 172-й, теперь проходили через плагин, установленный Лиан. Пока тот спал. Так и будет, пока где-то на расстоянии десяти метров от него не пройдет магнитный ключ с уникальной и крайне характерной подписью; тогда система проснется и станет секретарем 172-го. Будет следить за его звонками, составлять расписание встреч, отвечать его голосом, выдержав достаточную паузу, чтобы на другом конце провода решили, что сигналы прошли весь путь и истолкованы верно.
Вот только это было не совсем так. Секретарь был образцом прилежания, когда дело касалось чистой и четкой коммуникации. А вот насчет хронометрии он придерживался собственных стандартов пунктуальности.
Как только наша система приступит к работе, гразер 172 будет жить на триста корсекунд в будущем.

Шимп воскресил меня из-за очередного приступа неуверенности, порожденного крошечными, но все нарастающими различиями между тем, где мы находились и где должны были находиться по плану.
Он воскресил меня ради сборки, которой не было, около звезды, чьи расположение и металличность просто кричали об оптимальности, вот только материала с нее едва хватало для заправочной станции, не говоря уж о вратах. Как будто кто-то побывал здесь до нас и собрал все сливки. Мы даже поискали чужие стройки, но ничего не нашли.
Механизм воскресил меня ради сборок, о которых я почти сразу позабыла, поднял из праха по причинам столь мелочным, что сейчас я могу вспомнить только раздражение от привычных славословий Виктора о конце времен и еще большую досаду на рабскую привязанность Шимпа к порогам срабатывания.
Впрочем, обычно я спала, а Шимп все строил свою армию фонов. Спустя столетия я посмотрела повтор.
Ничего подобного я никогда в жизни не видела.
Я привыкла к обычному танцу: жнецы вырывались из подвесных отсеков, рой падальщиков отправлялся вперед на скоростях, при которых любое мясо сдохло бы моментально, и принимался собирать пыль, камни и целые горы, полные драгоценных металлов. Набрав достаточно, жнецы трансформировались, подавали друг другу руки, сливались воедино и превращались в принтеры, плавильни или сборочные линии: получалась целая фабрика в виде фрагментарного облака, растянутого на пятьсот километров. В его сердце сращивалось Кольцо Хокинга; а по краям рождалось еще больше жнецов и пастухов для камней. Иногда им приходилось улетать на пол световых года от стройки, но они возвращались с рудой и сплавами, все ради ускоряющегося роста массы и сложности.
Со временем сборка достигала критической точки и начинала поедать сама себя: жнецы забывали о кометах и принимались за собратьев, пожирая фабрику изнутри, перерабатывая списанные компоненты в кольца или конденсаторы, понадобившиеся в последние минуты. Уцелевшие боты накрепко все сваривали, рядком удалялись в сторону и там отключались, ожидая, когда подлетит «Эриофора» и запустит врата. Может, возносили рудиментарные машинные молитвы, чтобы мы не промахнулись, где-то через пару мегасек вошли в игольное ушко, со свистом пролетев сквозь кольцо со скоростью в шестьдесят тысяч килопарсеков.
Весь процесс шел довольно долго, от ста гигасекунд до десяти тысяч, и первые сто раз производил чертовски большое впечатление, когда наблюдаешь за ним в ускоренной съемке. Но я сейчас рассказывала о строительстве лишь одних врат, парящих на безопасном и безобидном расстоянии от какой-нибудь безопасной и безобидной звезды. На самых больших сборках обычно было задействовано от силы десять тысяч актеров, и всего около сотни тяжеловесов держали двор со свитой из кружащихся жнецов.
А на сборку Немезиды понадобилось полмиллиона. И мы сидели на первых рядах уже со второго акта.
На этот раз все без обмана. Мы не сможем рассчитывать только на роботов, которые сделают всю работу, не сможем, как обычно, с ветерком подлететь и с пинка запустить плоды их трудов. О, фоны, разумеется, заранее отправятся к цели. Они выскребут всю округу в поисках сырья. Только теперь будут есть за девятерых, и каждые врата смогут, если захотят, поцеловать горизонт событий. Потому обычный протокол запуска тут же пошел в корзину. Если бы «Эри» решила пролезть через такое угольное ушко на двадцати процентах световой скорости, то в следующую наносекунду мы бы рухнули прямо в глотку Немезиде.
В общем, план был такой: мы с нуля построим целый выводок черных дыр – чахлых, бросовых, по одной на портал – а вот большую, из сердца «Эри», трогать не станем. Отложим дыру, как микроскопическое яйцо, она пойдет по точной орбите, и по ней зайдет прямо в нужное игольное ушко. Сингулярность пожертвует собой ради запуска врат; а мы в это время будем прятаться за Немезидой. По сравнению с пламенем от аннигиляции ее смертельное излучение будет подобно солнечному свету в весенний денек.
И так придется сделать девять раз.
Когда мы вышли на орбиту, врата еще не были закончены. Их выставленные наружу кишки мерцали в звездном свете; фабберы сновали по покрытым коркой лесам, подобно чудовищным крабам или механическим стервятникам, пирующим на межзвездной жертве катастрофы. Но мы и не спешили. Понадобится почти четыре гигасекунды, чтобы наскрести энергию на один запуск, и еще тридцать пять для завершения всех сборок: почти пять лет, мясо будет ходить по палубе чуть ли не половину этого срока.
Шимп, по идее, мог все сделать и сам, но сборка была большая, важная, и он не хотел рисковать. У мяса и машин есть дополняющие друг друга слабости. У металла рефлексы быстрее и подход деликатнее; зато мы не столь уязвимы для радов и электромагнитных импульсов.
О, конечно, мы – существа ранимые, об этом не забывай. Просто у органической жизни есть своего рода инерция, которая заставляет нас двигаться даже тогда, когда клетки уже пошли в расход. Если какой-нибудь неожиданный выплеск радиации не сожжет нас на месте, то у людей в запасе останутся еще часы или даже дни; а вот металл же заискрит и помрет за секунду. Мы были резервом для резерва, нас разбудили, но тут же отправили на скамью запасных на случай, если какой-нибудь катастрофический сбой пустит на ветер всю машинерию, а мы уцелеем.
Шансы, конечно, были неравные. Но и мы – довольно дешевая страховка.
В теории мы уцелеем, даже если все пойдет прахом; гробы быстренько нас усыпят и подлатают до того, как наши внутренности превратятся в кашу. Конечно, мы пролежим на полке всю оставшуюся сборку, но для ремонта будет куча времени, прежде чем мы снова понадобимся на палубе.
Вот так мы и провели пять лет, припарковавшись в тени левиафана.
Правда, левиафан был маловат: двадцать солнц в одном горизонте длиной всего тысяча двести километров. По космологическим понятиям это даже не пятно.
Но вот руки у него были длинные. И отвратительные.
Приливные градиенты тянулись куда дальше горизонта событий, они могли разорвать нас в любой момент, стоило только подойти слишком близко. А за сценой на рискованном расстоянии от Немезиды шел по своей орбите ее карликовый компаньон: он держался достаточно далеко, чтобы его не проглотили полностью, но все равно в длительной перспективе бедолага был обречен; его атмосфера бесконечной спиралью кружилась в пустоте, кормя ненасытного партнера, который не остановится, пока к херам не высосет пленника досуха.
Кайден назвалу карлика Фафнир. Пришлось смотреть, что это значит.
Все было преодолимо. Можно поставить врата по наклонной орбите, чтобы минимизировать контакт с аккреционным диском. Послать машины прямо в вихрь, выжать оттуда энергию, пока «Эриофора» будет держаться на безопасном расстоянии от скалистого берега гравитации. Решения и обходные пути есть для всего.
И все же.
Тысячи эксаграмм в пылинке? Двадцать четыре солнца в диаметре одного астероида? Динамика уже пугает, а это мы еще не говорим про карлика, истекающего кровью в пустоте, про смертоносный радиоактивный смерч аккреционного диска Немезиды, про целый флот фабрик и плавилен с полумиллионной свитой из жнецов и строительных дронов. Иногда, не в силах заснуть, я наблюдала за тем, как они двигаются. Иногда, просто чтобы помучить себя, меняла спектр и смотрела на живую картину, разворачивающуюся на фоне рентгеновских, гамма-лучей и перегретой плазмы. Я видела, как наши жалкие машинки кружатся и суетятся, словно пылинки, а за ними – слишком близко – живительная кровь Фафнира хлещет сквозь силок в дне вселенной и дико вопит, исчезая.
Я не могла оторваться от этого зрелища. Это была первая трансляция, которую я запускала, когда Шимп меня размораживал, последняя, перед тем как меня снова отправляли на лед; и вид этот подавлял настолько, что я даже не осмеливалась отправить его на панораму, думала, что полное погружение раздавит меня, превратит в ничтожное пятнышко, бормочущую невнятицу в водовороте. Поэтому я открывала трансляцию только в кортикальном окне или отправляла в контур, как зверя в аквариум.
В те дни оперконтур вообще имел над нами извращенную власть. Мы дрейфовали на мостик по одному или по двое, собирались вокруг нашей крохотной, такой игрушечной Немезиды и смотрели на нее как завороженные. Этот смертоносный диск раскаленного газа. Эта маленькая черная пасть в самом его сердце, отдаленные звезды размазаны по краям, словно яркие пятна. Тончайшее ожерелье из гипербриллиантов висело между здесь и там, гравитационный конвейер безостановочно скреб эргосферу и передавал драгоценные аликвоты собранной энергии на наши конденсаторы. Полмиллиона роботов кружились в вальсе с аннигиляцией: целая фабрика пребывала в постоянном движении, каждый процессор, фаб и плавильня собирались в настолько сложные стаи, что от их вида начинала болеть голова. Мы наблюдали за всем этим, не говоря ни слова, иногда стояли так часами, пещерные люди, сгрудившиеся вокруг костра, от которого почему-то веяло холодом.
И дело было не только в унижающем нашу душу масштабе. Было что-то странно знакомое в том, как двигались все части представления, и я все не могла понять, в чем же дело. И только сейчас вспомнила, где же видела нечто подобное раньше: наедине с Шимпом, в пустой пещере внутри еще недостроенной «Эриофоры», так давно, когда мы еще даже не отправились в путь.
Так что кто знает. Может, это был вовсе и не танец.
Впоследние секунды перед закатом ко мне пришел Шимп и попытался все исправить.
Я думала, что неукоснительно исполняла свой долг: пристыковав скакуна, отправилась в склеп пешком, а по пути болтала о племенной политике, используя свое особое влияние, доказывала, что лучше вызвать на палубу Гхору, а не Дханьяту («Именно, Дханьята и Кайден не ладят – у них была какая-то серьезная размолвка еще до нашего отлета, а ты должен помнить, что для нас, троглодитов, прошло лет двадцать максимум»). Склеп разверзся, зияя от моего присутствия; я вошла внутрь, отправилась по тускло освещенной, высокой усыпальнице к яркому алтарю, светящемуся в ее сердце, и…
И там что-то двигалось, то появляясь из тени, то исчезая в ней; оно ждало меня.
И оно парило не в одиночестве. Целая флотилия: штук шесть скакунов поворачивались и крутились на своих электрических колесах. Примерно столько же дронов на воздушной подушке сновали по синусоидам вокруг моего гроба. Из тьмы спустился пучок телеопов – углеродных щупалец с аккуратными суставчатыми пальцами, предусмотренных для экстренных ситуаций во время реанимации (а иногда и для утилизации тел), – теперь же в них вселился какой-то дух, и они ныряли, изгибались и вибрировали так, как я никогда не видела.
Все перемещалось с комплексной точностью, каждое устройство было частью сложного целого; словно компоненты изощренного часового механизма разлетелись в невесомости, но равно продолжали работать в правильном отношении друг к другу. Все было таким четким и определенным, наверное, во всем этом даже чувствовалось своего рода изящество. Но оно было… стерильным. Именно такого представления ждешь от аналитического алгоритма,

…я видела, как ты танцуешь… 

который не понимает, что такое танец, не помнит то время, когда он вдыхал жизнь и чудо в тысячи сверкающих граней самого себя. Время, когда, возможно, у него было что-то вроде души.
А сейчас ничего подобного не осталось. Я смотрела на собрание безжизненных объектов, дергающихся на ниточках, и у меня сердце разрывалось, когда я поняла, зачем он это делает.
Шимп хотел помириться.
– Тебе нравится? – раздался его голос из тьмы.
– Я… – горло перехватило. – Я оценила жест.
– Я бы хотел восстановить наши отношения, – произнес механизм.
– Восстановить.
– Мы теперь не так часто разговариваем, как прежде. А когда говорим, в наших беседах меньше близости.
– Ну да, – я не смогла сдержаться. – А есть у тебя какие-нибудь догадки, почему так случилось?
Он словно ничего не заметил:
– Наши отношения изменились, когда ты нашла архив оборудования.
– Когда я выяснила, что ты убил три тысячи человек, ты это имеешь в виду?
– Как скажешь. – Он даже не грубил, а действительно не помнил. – Я принимаю то, что ты считаешь меня виновным. Но я верю в тебя, Сандей. Я знаю, что ты крайне заинтересована в миссии и что ты крайне важна для ее успеха. Мы по-прежнему работаем вместе, несмотря ни на что. И с того открытия наши отношения все равно улучшились.
Я тщательно выбирала слова:
– Такое… для этого нужно время.
– До недавних пор наши отношения исцелялись естественным путем, я мог это позволить. И ты быстрее вступала в разговор. Я очень это ценю. Но сейчас мне придется ускорить процесс, так как мне нужна помощь.
– И с чем же?
– За прошедшие сто гигасекунд я заметил активность, которая может указывать на попытки саботажа. И я бы хотел, чтобы она прекратилась.
Я закусила губу. Надеялась, что неожиданно участившийся пульс меня не выдаст, что Шимп примет его за понятную реакцию на новость о Враге в нашем стане. Боты, скакуны и телеопы по-прежнему кружились в вальсе, абсурдном и сюрреалистичном.
– Какого рода активность? – Мой голос был выдержанным, интонации предельно выверенными.
– Время от времени исчезает инвентарь. Работают фабрикаторы, но я не могу найти записей о том, что на них производили.
– Опиши пропавший инвентарь.
– Не могу. Контрольные суммы массового баланса указывают на то, что чего-то не хватает, но все запасы находятся на ожидаемом уровне.
– А это не очередной приказ из ЦУПа, о котором тебе сказали забыть?
– Если я выполнял подобные распоряжения в прошлом, от них не осталось заметных несоответствий в записях. Я полагаю, что кто-то активно скрывает свою активность. И наиболее вероятная причина подобной деятельности в том, что она ведется не в интересах миссии.
Я перевела дыхание и решила рискнуть:
– А почему ты думаешь, что я ни при чем?
– Я не думаю. Но это маловероятно. Ты никогда мне не лгала.
– А для чего я тебе нужна? Разве у тебя недостаточно глаз и ушей на корабле?
– Мои глаза и уши могут быть дискредитированы. А твои – нет.
– Ты хочешь, чтобы я шпионила за собственными друзьями.
– Я верю тебе, Сандей. И надеюсь, ты знаешь, что можешь верить мне.
– А зачем?
– Чтобы поступить в интересах миссии.
Я могла отказаться. Шимп все равно бы не остановился, стал бы искать неприятностей, а его подозрительность только усилилась бы из-за моего отказа сыграть роль информатора.
Я бы могла подыграть ему, притвориться, что готова сотрудничать. Шепотом предупредить друга-заговорщика, когда мы будем в слепой зоне, надеясь, что слово разойдется до того, как кто-нибудь передаст мне очередную записку или же Шимп задумается, с чего бы это его ручной перископ так часто отключает визуальный сигнал.
Да уж, шикарный план.
Я даже подумывала с ходу отмести все шимповские подозрения: «Ты сбрендил, у тебя маразм, уже все биты сгнили, ты страдаешь от энтропийных артефактов. Я знаю этих людей, никто из них никогда бы не…» Но только я не знала этих людей. Я даже не видела большинство из них, хотя мы уже миллионы лет торчали на одной скале. Даже Шимп со сгнившими битами не смог бы поверить в то, что я могу поручиться за тридцать тысяч душ.
(Двадцать семь. Но кто считает?) 
– Сандей? – он заметил мое молчание. – Если тебе есть чем поделиться, то сейчас самое время.
– Не нужно шпионить. Я знаю, что происходит.
И я выложила ему все.

Ярассказала ему о камнепоклонниках. Рассказала о Лиан, как Гернье, Лапорта и Буркхардт увидели ее ранимость и попытались завербовать под прикрытием слепых зон и вовремя повернутых к камере спин. Как она на это отреагировала («плохо – ну, ты сам видел»), и как это усилило ее паранойю, хотя перспектива открытого восстания приводила ее в ужас. Как она все рассказала мне – не доверяя Детям «Эри», не доверяя Шимпу – и как я ее успокоила и разрулила ситуацию.
Пока я говорила, расчлененное тело Шимпа не прекращало свой танец.
– Спасибо, – сказал он, когда я закончила.
Я кивнула.
– Будет крайне полезным, если в будущем ты будешь сразу сообщать мне о такой информации, – добавил он.
– Да это было теры назад. Всего три человека. Причем все из вторых рук, а ты сам знаешь, что Лиан – не самый надежный источник. Я не знала, кто еще может участвовать, что они планируют. Я знала лишь то, что кто-то из них… против тебя.
– А ты знаешь почему?
– Я знаю лишь то, о чем мне рассказала Лиан. Насколько мне известно, они сами нашли остров Пасхи и решили, что твоя стратегическая отбраковочка нарушает волю их Бога Камня.
Шимп на секунду замолчал.
– Я не понимаю их веры в это божество.
– А тут нечего понимать. Мы – люди. Суеверия просто… впаяны в нас, на каком-то уровне.
– Большинство богов не столь локальны. И я – самый очевидный кандидат для любого, кому нужен объективный и внеположный смысл происходящих на борту событий.
Охуеть. И как давно эта машина считает, что нам следует ее боготворить?
– Ты не можешь отрицать того, что мы уже перевалили за любые показатели успеха нашей миссии. Нам… необъяснимо везет. Дети просто стараются как-то соразмерить этот факт, а ты такого не можешь. Если, конечно, втихаря не научился наебывать законы вероятности.
Шимп промолчал.
– Насколько мне известно, весь бунт ушел в свисток, и им просто стало неинтересно.
– Я не могу позволить себе такие предположения.
– Так ты можешь сам их спросить.
– Я не могу поверить их ответам. К тому же их воскрешение будет неприемлемым риском; я не знаю, насколько далеко зашли их планы.
Этого я и боялась. На это и рассчитывала.
– И что ты собираешься делать? – спросила я.
– Списание – это самый безопасный выбор.
– Всего племени?
– Как ты сама сказала, мы не знаем, сколько из них участвует в восстании.
– Но только списать. Не убивать.
– Это самое безопасное решение, – повторила машина. – Члены этого племени могут располагать характеристиками, необходимыми для будущих операций. И они не смогут помешать нашей миссии, если находятся в стазисе.
Вот так уделом Детей «Эри» станет вечный сон, и больше их не будут вызывать на палубу – если только не случится какое-то непредвиденное событие, чья возможность настолько велика, что спасла их всех от полного уничтожения. Это меня хоть чуть-чуть, но успокаивало.
По идее, меня должна была успокаивать мысль, что все это неважно. Как только кораблем будем управлять мы, то сможем размораживать кого пожелаем и когда пожелаем. Правда, тогда мое нутро как-то не слишком верило в подобные радужные перспективы.
– Спасибо за то, что была со мной честной, – сказал Шимп – и уже когда закрывалась крышка, могу поклясться, я услышала в этом синтетическом голосе что-то похожее на грусть. Я еще подумала тогда, что, наверное, механизм испытывает сожаление, ведь ему пришлось усыпить своих зверушек. Может, его грызло легкое разочарование: он-то так заботится о нас, а мы ему платим черной неблагодарностью.
Сейчас я, конечно, стала умнее.

День динозавра

Тестовый запуск прошел как по нотам. Шимп сцедил пару ватт в Матку, еще раз посмотрел, как синхронно запустились все эмиттеры, и начал тридцатиминутный отсчет до нашего первого живорождения в звездной эпохе. Где-то в следующие пятнадцать минут механизм, по идее, должен была заметить, как транспондер Эллин Балло проходит по палубному ярусу, направляясь в бомбоубежище; именно с этого мгновения гразер 172 начал жить будущим. (Эллин могла и сама все сделать. Но сегодня Лиан ни за что не осталась бы в стороне.)
Шимп не заметил ничего странного.
Мы по одному или по двое дрейфовали к убежищу, механически подчинялись протоколам, зачем-то прятались за дополнительными слоями камня и экранирования, надеясь, что любой катастрофический сбой попадет куда-то между «смертоносным выплеском радиации» и «полным разрушением астероида к чертям собачьим». Когда я пришла, внутри уже сидели Юкико и Джахазиэль, вели в виртуале какую-то игру на двоих, но играли на автопилоте; сейчас все думали только о неизбежном убийстве. За мной прибылу Кайден. Потом Гхора.
– Рада, что ты все же оказался на палубе, – сказала я.
Гхора лишь мрачно улыбнулся, словно говоря: «Такое я бы ни за что не пропустил».
Несколько секунд спустя появилась Лиан с транспондером Эллин: сейчас она уже казалась древней, сплошные жилы, седые волосы и концентрированная жажда крови. Она двигалась, словно на пружинах – изгнанница из тяжелой зоны с суточным пропуском, – окинула взглядом отсек.
– Ну что, кажется, все собрались.
«Все эти десятилетия во тьме, – уже в тысячный раз подумала я. – Планы, маневры, жертвы – все ради одной неотвратимой цели. А что будет, когда мы ее достигнем, Ли? Ты так долго боролась с цепями, и теперь, когда наконец разбила их, от твоей жизни практически ничего не осталось. Что ты почувствуешь?»
Гхора повернулся к двери, плите толщиной в полметра; как только она закроется, все переборки за ней также загерметизируются, а в них зашито еще по полметра экранирования. Но Гхора не закрыл дверь, так как услышал звук приближающихся шагов.
Мимо него протиснулась внутрь Андалиб Лапорта.
– О, успела, как вижу.
Андалиб в революции не участвовала.
Мы сделали все, что могли, лишь бы в смену попали только наши союзники, но у Шимпа были свои алгоритмы отбора, и даже его любимая зверушка могла подкинуть в микс лишь определенное количество участников, иначе это вызвало бы подозрения. Поэтому мы просто составили расписание встреч: все заговорщики собрались в бомбоубежище по левому борта, а невинные и неинициированные – по правому.
И Андалиб вообще не должна была сюда прийти.
– А Кори придет? – спросила ее я. Они были вместе с самого Киля, и сейчас оба оказались на палубе.
– Пожалуйста, – ответила она, – не упоминай имя этого говнюка в моем присутствии.
Понятненько.
Гхора закрыл люк. Из-за него послышался грохот встающих на место экранов.
Осталось шестьсот корсекунд. Десять минут. Мы наблюдали за оперативными показаниями на стене, изредка косились на глаз Шимпа в потолке. Многозначительно посматривали друг на друга.
Андалиб с недоумением смотрела на древнее создание, стоящее среди нас. Она не узнала Лиан Вей, хотя мы все встречались во время тренировок. Впрочем, это было давным-давно. А люди старели по-разному, в зависимости от того, как часто их размораживали. Может, вопросов и не возникнет. Может, Андалиб решит, что Лиан просто из другого племени, спишет ее присутствие на шимповские программы по культурному обмену.
Я отчаянно надеялась, что она не решит поздороваться с Лиан.
– Запуск через пятьсот корсекунд.
Шимп отсчитывал время до собственной аннигиляции.
Запавшие глаза Лиан мерцали. Гхора переминался с ноги на ногу, сжимая кулаки и прижав руки к бокам. Юкико и Джахазиэль уставились в палубу, уже не притворяясь, что заняты игрой.
Бедная невинная Андалиб закусила губу. Интересно, как она отреагирует, когда мы возьмем власть в свои руки ради нее? Будет она рада, испугана или благодарна за свое освобождение?
Простит ли она нас? Простят ли нас все?
– Запуск через четыреста корсекунд.
Шимпу осталось жить сто секунд. Через сто секунд путешествующий во времени гразер выстрелит до срока, пробьет заросли втайне ослабленных зеркал со скользящим падением пучка и поджарит нашего угнетателя, как мотылька в магме. Через сто секунд – плюс миллисекунда или две – взращенный нами наследник займет трон и отдаст ключи от нашей собственной судьбы.
Уже пятьдесят.
Шестьдесят шесть миллионов лет.
– Запуск через триста корсекунд.
Лиан нахмурилась. На табло лишь зеленые иконки. Никаких осечек.
Какого черта?
Шимп должен был умереть десять секунд назад.
Мы ничего не сказали вслух, только глазами: «Ты неправильно поставила время? / По времени все было идеально. / Тогда почему… / Я не знаю, что-то…»
Андалиб взглянула на нас:
– В чем дело?
– Запуск прошел по расписанию, – сказал Шимп. – Программа Лиан была отключена.
Довольно долго никто не мог сказать ни слова.
– Программа? – спросила Андалиб.
– Я вижу тебя, Лиан, – продолжил Шимп. – Я знаю тебя в лицо.
Андалиб нахмурилась:
– А разве Лиан не… какого…
Лиан закрыла глаза:
– Заткнись на хуй. Мы все это делаем ради тебя.
– Да что делаете?
Но Лиан уже открыла глаза, и в них пылал огонь. Она смело вышла вперед, дерзкая, терять было уже нечего.
– Так, значит, Шимп? Ты у нас все знаешь, все предвидел? – Она выхватила из складок хитона ручной резак и прицелилась в датчик на потолке. – А это ты предвидел?
Выстрелила. Линза расплавилась с электрическим шипением и тепловой рябью.
Андалиб вскочила на ноги:
– Да какого черта? Что…
– Ну это же дерьмо полное, – Лиан покачала головой, ее переполняли презрение и ярость. – Я видела код. Я изучала диаграммы решений, пока у меня чуть кровь не потекла из глаз. Этой штуке плевать на лица, когда у тебя имплантаты онлайн, и я никогда…
– И что? – Кайден развелу руками. – Нам пиздец. Шимп каким-то образом все предвидел. Думаешь, подстрелила одну камеру, и все, теперь…
– Да какой план!! – закричала Анди.
– Шимп ничего не предвидел, – Лиан снова покачала головой; глаза у нее блестели. – Мы были осторожны, мы, блядь, всегда были осторожны. А эта штука, она же тупая, у нее мозгов не хватит, чтобы…
– По-видимому, мозгов у нее побольше, чем у нас.
– Так как ты объяснишь…
– Может, от транспондера был шум…
– О, блядь, мы в полной жопе, что он с нами сделает…
– Оно получило помощь, – взгляд Лиан обжигал. – Нас кто-то предал.
Любимица Шимпа. На кого еще они могли посмотреть?
– Послушайте, – сказала я.
На «Эриофоре» полно звуков, которые можно различить только при их отсутствии, звуков, настолько вездесущих, что их не замечаешь, пока они не исчезнут. Мы все услышали тишину. Мы все услышали то, что пропало.
– О боже! – воскликнул Джахазиэль. – Он отключил воздух.
Семь человек. Пятьдесят пять кубических метров, двадцать один процент кислорода. Метр свинца и обедненного урана преграждают выход.
Пять часов, и мы начнем задыхаться. Может, меньше.
– Что вы наделали? – прошептала Анди. – Что вы делаете?
– Шимп, – раздался чей-то голос. – Это излишне.
Бесплотный голос. Из интеркома:
– Достаточно насилия. Со всех сторон. Мы можем решить все миром.
Я не сразу его узнала.
– Группа вооружена, – заметил Шимп. – Они могут нанести значительный ущерб миссии, если оставить их в сознании.
– А если ты их вырубишь, то они навряд ли захотят посмотреть на проблему с твоей точки зрения, когда придут в себя. Если только ты не решил их всех убить.
Этот голос принадлежал человеку, которого сейчас не должно было находиться на палубе.
– А этого ты не планируешь делать, так как не только они недовольны твоим стилем управления. Если ты убьешь людей в этом отсеке, то следующий миллиард лет будешь разбираться с последствиями на каждой сборке с экипажем.
Но я знала его.
– Дай мне поговорить с ними, Шимп. Лицом к лицу. Они не причинят мне вреда.
О, я прекрасно его знала.
– Хорошо, – сказал Шимп.
Надгробная плита скатилась с могилы. Люк распахнулся. Внутрь вплыл бот с кучей устройств, которые я раньше никогда не видела, и одним, которое видала частенько. Он занял позицию у входа, поводя лазерами по нашим пойманным в ловушку задницам, словно держал ритм.
А за ним появился Виктор Хейнвальд.

– А ты мудак, – бросила Лиан. – Иуда. Жалкий предательский кусок дерьма.
– Я только что вас спас, – спокойно ответил Виктор.
– Ты лишь изменил способ, которым оно нас убьет.
Бот парил за его плечом, словно ангел-хранитель, его тихое тиканье едва слышалось за дыханием мяса и шумом от вновь пробудившихся вентиляторов.
– Да ладно вам, – сказал Хейнвальд. – Все кончено. Давайте все обсудим и отправимся спать.
– Пошел на хуй, – ощерился Гхора. – Нас спишут, стоит нам только зайти в склеп.
– Это необязательно и не совсем правда, – сказал Шимп. – Я не требую совершенства. Я его даже не желаю; ваша инициативность, непредсказуемость – ключевые элементы миссии. Я лишь прошу одного: чтобы вы учились на своих ошибках. Запуск через сто корсекунд.
Лиан даже не обратила внимания на машину.
– Почему ты это сделал, Вик? Что этот проклятый автомат мог тебе предложить, чтобы ты нас продал? Смены покороче? Виар получше?
– Голубые карлики, – поняла я. – Тепловая смерть.
Виктор промолчал.
– Так, да? – Я покачала головой, удивившись, что не сразу все поняла. – Так оно тебе подмаслило сделку, а, Викки? Наверное, пообещало увеличить периоды сна, оптимизировать подъемы, растянуть жизнь, чтобы ты мог дойти… до самого края времени? Неужели ты поверил этому жалкому долбоебу?
Гхора перевел взгляд с Виктора на меня, потом снова на Виктора. Юкико тоже явно начала догонять.
– Мужик, когда они построили тебя, то все сделали идеально, – я чуть не присвистнула от одобрения. – Ты оптимизирован даже лучше меня.
– Сандей, – сказала Лиан.
– Он хочет, чтобы его списали, – объяснила я ей. – Хочет узнать, как все кончится. Вот в чем заключается его жизнь, его… эпический квест. Вот как он оправдывает тот факт, что просто не отошел в сторону, когда имел такую возможность. – Мне пришлось улыбнуться. Неужели я была такой высокомерной, что считала себя единственной, у кого есть сомнения? Единственной, кому нужно немного стимула извне? – Он хочет узнать, как закончится история, а мы чуть все не прервали прямо на середине сюжета.
Лиан как-то странно на меня посмотрела:
– Я рада.
– Рада?
– Что это не ты. Я надеялась, что если дойдет до этого… – Лиан медленно кивнула. Заморгала, успокоилась. Повернулась к предателю. – И как, Вик, лучше себя чувствуешь? Безопаснее теперь, когда твой эпический квест снова в неприкосновенности?
– Запуск через сорок корсекунд.
– Да блядь, Шимп просто заткнись! – рявкнула Юки.
– Нет, нет, пусть говорит, – Ли еле заметно улыбнулась. Она казалась странно спокойной для человека, на глазах которого столетия труда обращаются в пыль. – Радуйся этому чувству, Вик.
Она сделала шаг ему навстречу; бот тут же подался вперед, его дуло подрагивало.
Лиан не сводила глаз с Виктора.
– Радуйся, пока оно длится. А будет это всего лишь…
– Запуск через двадцать корсекунд.
– …плюс-минус.
Виктор нахмурился:
– Ли, ты же понимаешь, да? Я отключил твой ускоритель времени.
– Да, и я тебе верю. Но могу поспорить, больше ты не сделал ничего.
– Что?
– Запуск через десять корсекунд.
– Неважно. – Она положила руку ему на щеку. – Мы все равно мертвы. И можем выбрать только одно: стратегию исхода.
– Пять…
Она встала на цыпочки, прошептала:
– …четыре…
– Я прощаю тебя.
– …три…
И поцеловала его.
– …два…
– Шимп! – Виктор побледнел.
– …один…
И тут что-то крепко врезало нам в борт.

Есть такой звук в архивах, скорбный и одинокий, словно тонет корабль или медленно, с треском падает гигантская секвойя. Это голос морского создания, которое было больше любого обитателя суши. Когда-то, очень, очень давно, оно наполняло океан своими звуками. И люди тогда считали их чем-то вроде песни.
Звук, который издавала «Эриофора», напоминал то, что могло издавать такое существо, если бы кричало от боли.
Люк захлопнулся. Красные иконки разлетелись по моему МИНу артериальными брызгами. Низ накренился, раскололся на две части. Та, что послабее, сбила нам равновесие, шепотом потянула к стене, к потолку, а потом исчезла. Более сильная не сдвинулась с места и удержала нас на палубе.
Рядом раздался глухой удар, я повернулась и увидела, как Лиан растянулась на полу, словно из нее вынули скелет, идеальная выжженная дырочка дымилась посередине ее лба. Бот Виктора беспокойно парил у двери, безвинный и смертельный. «Так вот что случается, – отрешенно подумала я, – когда твоя рентабельность падает ниже критического порога». Почему-то я ожидала большей тонкости.
– Сохраняйте спокойствие, – говорил нам Шимп на фоне криков и паники, приглушенных сирен, доносящихся из коридора. – Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте…
Я даже не признала этот сигнал тревоги. Я никогда не слышала его рань… хотя нет, слышала. Еще на тренировке: сигнал опасного сближения. Но вот во время полета – никогда.
– Произошел инцидент, – доложил Шимп, а я подумала: «Да неужели?», а сама тегала эти кровавые иконки так быстро, как могла, открывала одно окно за другим, строила в голове растущий на глазах палимпсест катастрофы.
Внизу, в Матке: огромная дымящаяся дыра в камере сгорания, рады зашкаливали. Лог говорил, что сингулярность достигнута, но она не парила в ядре, как положено, и не покинула корабль по родовому каналу, как было запланировано. Она выстрелила под углом, пробила отверстие размером с протон в кольцах сдерживания и вышла со сцены справа, оставив за собой обжигающий след из излучения Хокинга и гамма-лучей. Без всяких усилий проскользнула сквозь семь километров твердой породы и сбежала в пустоту.
«Да как, блядь…»
Люк открылся, широко распахнувшись.
– Пожалуйста, проследуйте за ботом, – произнес Шимп с предельным спокойствием. – У нас есть небольшое окно…
Еще одна взорвавшаяся иконка: нижний мостик в кормовой части неожиданно ушел офлайн, температурный пик под одним из фаб-складов. Какая-то инфа про «верховой пожар», мгновенное взрывное воспламенение трехсот тысяч метров воздуха, целлюлюзы и испарившейся техники…
– Да пошел ты на хуй! – заорал Гхора. – Я никуда не пойду…
И он никуда не пошел, потому что рухнул на палубу рядом с Лиан, выжженная складка на левой щеке заканчивалась влажной дымящейся глазницей, где еще секунду назад был его глаз.
Бот развернулся и снова начал тикать.
– Для споров нет времени, – сказал Шимп. – Пожалуйста, проследуйте за ботом.
И мы проследовали. Я вывалилась в коридор вместе с остальными, стараясь следить за иконками, все расцветающими в голове. (Где-то глубоко на корме, едва заметила я: рев пробудившихся двигателей.) Сингулярность запустилась, но не совсем по плану: достигнутая масса оказалась чуть ниже ожидаемого…
«Лиан. О, Лиан, безумная ты сука».
Ее гразер не запустился преждевременно. Он не запустился вообще.
Когда 242 из 243 лучей апокалипсиса выстрелили одновременно в центральную точку, векторы почти уравновесились. Но один из 243 гразеров не выстрелил, и вся взрывная энергия массы, стремящаяся наружу, нашла крохотное пятнышко, которое не ответило на давление с таким же усердием…
Все-таки был план Б.
Очень простой план: обыкновенные часы и лазер; крохотный, жаркий, как Солнце, луч перерезал энерголинию 172-го в самый последний момент. Тут даже не было особого пространства для ошибки: буквально одно путешествие фотона до конца контура и обратно. Микросекунда, может две. Иначе Шимп заметил бы и отменил запуск.
Лиан даже не надо было мастерить реальный триггер для всей этой треклятой штуки, просто запустить ее, и все. Если бы план А удался, то невелика беда: ну поджарилась бы линия к устройству, которое и так выполнило свою задачу.
А вот если план А пойдет прахом…
Теперь новорожденная малая сингулярность отплясывала сумасшедший карусельный танец вокруг древней и большой, той самой, которая тянула наш корабль. Обе хаотическими витками неслись прямо к Немезиде. На МИНе вырисовывался узор из коник с избыточным количеством фокальных точек, которые слишком быстро двигались; янтарные и зеленые нити, пунктирные и непрерывные, спотыкаясь, уходили глубоко в приливные градиенты, которые разотрут нас в гальку еще до того, как мы доберемся до горизонта событий. «Эри» тяжеловесно вращалась по какой-то бестолковой оси; одни из свежеотчеканенных врат появились в моем небе, подобно зазубренной стальной радуге, огромный толстый обруч из углов и сплавов улетел куда-то вверх и влево за горизонт.
«Сигнал опасного сближения, – вспомнила я. – Двигатели». Но они запустились слишком поздно, масса была слишком большой, а векторы к херам перекошены: камень трется о сплав, и неожиданно пространство заполнилось фольгой, застлавшей небеса в замедленной метели. Врата тяжело рухнули вниз, кровоточа металлом; мы же завалились на правый борт, кровоточа атмосферой.
– Остановитесь здесь, – сказал Шимп, – остановитесь и ждите.
Мы онемело послушались, пока сингулярность Лиан совершала еще один проход. В этот раз на ее пути попался один из склепов, С2А кажется, и я не знаю, убила ли она там всех до единого, но система насчитала две тысячи человек, поджаренных прямо в гробах, за долю секунды до того, как трансляция сдохла. Закрылась. Всего-то в паре километров от нас. Мне показалось, что я почувствовала неожиданную слабую волну тепла, но это было невозможно: просто воображение разыгралось.
Еще одна светящаяся петля на оперативном экране, взмывшая над нами к зениту, рассекая какой-то несущественный камень в перигее. «Эриофора», покачнувшись, приблизилась к Немезиде. Я чувствовала, как камень раскалывается у меня под ногами, чувствовала, как противоположная тяга пытается вытащить хотя бы часть корабля обратно, это Шимп уговорил двигатель выйти за границы, установленные оборудованием. «Интересно, так ли себя чувствовала Ли, когда мы уходили от гремлина, – подумала я, а потом: – Будь ты проклята, Лиан, будь ты проклята, ты же ничего нам не сказала…»
– Вперед, – сказал Шимп.
Мы последовали за ботом в трубу.
Нет времени нянчиться с хрупкими желудками. Капсула рванула вперед так, словно ею выстрелили из пушки, сбила нас в кучу и прижала к кормовой переборке. Когда мы смогли как-то отлепиться друг от друга, то уже резко тормозили, пришлось цепляться за ручки и петли, пока наши тела болтало, как маятники.
Капсула открылась. В проходе уже ждал скакун.
– Виктор, высаживайся, – приказал Шимп, и глядите-ка, это предательское дерьмо, пошатываясь, отправилось к выходу.
Но остановилось и обернулось.
– Что бы вы ни думали, – сказал он, – но это Шимп пришел ко мне, а не я к нему. И он уже все знал, я не сказал ему ничего нового.
– Твои слова дерьма не стоят, – прорычалу Кайден, но капсула уже закрылась. Мы снова рванули вперед.
– Защита свидетелей, – проскрипела зубами Юкико, борясь с перегрузкой.
МИН показывал мне будущее, но только на несколько секунд вперед: вектор против вектора, притяжение Немезиды, движок «Эриофоры» и ее жалкие ньютоновские ракетные двигатели; инерция шла от разломанного и разламывающегося тора, который расходился по швам прямо за нами; сбежавшая микродыра выжигала идеальные конические границы в мире, все сильнее склоняясь к гиперболе. Вот только доверительные пределы расходились слишком быстро; уже через десять минут все решал случай, а килосекунда была и вовсе неизвестным отдаленным будущим. Мы то ли вырвемся, то ли развалимся, а Немезида сожрет наши останки.
Месть Лиан заходила на следующий проход – прекрасная филигранная работа, чистая теория, никакой мазни, – выжигая арку, которая прорезала «Эри» прямо перед нами…
Неожиданный сокрушающий сброс скорости. Мои пальцы оторвались от ручки, а я держалась за нее так сильно, что в результате вывихнула плечо. Локоть Кайден угодил мне прямо в живот; я, задыхаясь, повалилась на пол, когда мы поехали назад.
– Препятствие на пути, – сказал Шимп. – Изменение маршрута.
К тому времени, как я восстановила дыхание, капсула уже замедлялась.
– Юкико, высаживайся, – приказал Шимп, и Юкико оглянулась на нас, начала уже:
– Но…
И тут же замолкла, когда бот дернулся и развернулся к ней, чуткий к любым возражениям. Она беспомощно посмотрела на меня и вышла, качаясь, из капсулы.
Это не наш район.
Снова в дорогу. Я саккаднула характеристики, убрала топографику, траектории и бесполезные десятисекундные предсказания десятка способов того, как мы умрем. Только схема «Эри», больше ничего: где мы находимся, где наши склепы, как далеко…
МИН вспыхнул и отрубился: все иконки померкли, все трансляции сдохли. Я повернулась к Кайден, уже открыла рот, но ону только покачалу головой:
– Все померло.
Сеть легла. Мы оказалась в неведении.
Капсула снова затормозила, сильно вздрогнув, что для маглева просто невозможно. Дверь скользнула, дрожа, в сторону и застряла на полпути.
– Сандей, высаживайся.
Карты не было. Но я знала, что мы далеко от нашего склепа.
Значит, не только Виктор. И дело не в защите свидетелей. Шимп разбивал все племя.
Я беспомощно взглянула на Кайден и Андалиб. Кайден покачалу головой. Бедная незадачливая Анди лишь открыла рот, но так ничего и не сказала.
Я протиснулась наружу, почувствовала, как дверь, скрежеща, закрывается за мной, услышала шипение уходящей капсулы с другой стороны переборки.
Указатели, грубо нанесенные на стену, наконец-то пригодились, впервые за шестьдесят шесть миллионов лет:

С4В 90 м →

«Да ты шутишь, похоже».
Глубоко в брюхе «Эри» что-то треснуло, как будто приглушенно пророкотал гром. Что-то потянуло за внутреннее ухо, но тут же исчезло.
Замерцал свет.
– Иди в склеп, – сказал Шимп. – Поторопись.
Я саккаднула МИН. Тот по-прежнему лежал в отключке.
– Иначе ты умрешь, – добавил Шимп, хотя ботов, которые наказали бы за непослушание, поблизости не было. – Сандей, пожалуйста, отправляйся в склеп.
И я отправилась в этот проклятый склеп. Скакунов поблизости не нашлось, потому я шла пешком, приближаясь к острову Пасхи, к призраку Элона Моралеса и его веселой когорте косвенного ущерба. Шаг за шагом, а «Эриофора» стонала, деформировалась и пыталась высвободиться из когтей лиановской стратегии исхода. Я думала об уравнениях целесообразности и рентабельности, которые дали мне передышку, а моих друзей-заговорщиков, отказавшихся подчиниться, тут же отправили в расход, хотя я была так же виновата, как и они. Я думала о том, что, возможно, Шимп сбросил путы его давно умерших создателей и получил шанс развить свою собственную садистскую мораль; возможно, я уже мертва, как и Гхора. Возможно, машина просто хочет со мной поиграть.
С4В за прошедшие тысячи лет оправился от моих разрушений: дыру, пробитую в дальней стене, починили, смолу перезалили, а все следы разборки аккуратно стерли. Я задумалась, правда без всякого интереса, скрывается ли остров Пасхи за этой стеной, и решила, что навряд ли. Тарантула и его соплеменников убили лишь для того, чтобы сохранить этот секрет, а я по-прежнему коптила воздух; так что остров скорее всего опять куда-то переместили.
Гроб ждал меня посреди усыпальницы, крышка открыта, сверху лился свет. Лишний саркофаг, оставшийся после какого-нибудь несчастного случая на смене или дурного жребия, из-за которого очередной непроснувшийся бедолага умер и сгнил где-то между звездами, а его мечты и амбиции так и остались невоплощенными в жизнь. А может, он остался от казненного военнопленного после другого, раннего восстания, о котором Шимп – всегда помнивший о боевом духе экипажа – так и не удосужился нам рассказать.
Пустая могила.
Я представила очередной пролет Мести Лиан, как она за секунду рассекает отсек от палубы до потолка, омывая пламенем и радами это скудно освещенное убежище.
– Пожалуйста, ложись в гибернакулу.
Мне пришлось рассмеяться:
– Да на хера?
– Сейчас для тебя это самое безопасное место. Твои шансы на выживание…
– Да с чего тебя вообще это заботит, Шимп? Почему ты просто не отключил нас, когда обо всем узнал?
Машина ничего не говорила. Я чуть ли не видела, как в его тупом часовом мозгу закрываются и открываются схемы решений.
– Я надеялся, что ты изменишь свое мнение, – сказало оно, наконец. – Я дал тебе все возможности.
«Если ты хочешь о чем-то мне рассказать, сейчас самое время».
– А я не изменила, – ответила я, а потом добавила, чтобы развеять все сомнения: – И не изменю.
– Большую часть миссии ты была ценным кадром, Сандей. И ты снова можешь им стать. – Оно выдержало паузу. – Не все могут постоянно функционировать согласно заданным характеристикам. Я не могу винить тебя за то, что в этот раз именно тебе выпал такой жребий.
Я не сразу вспомнила:
– Ох ты блядь, умно-то как!
– Я не действую произвольно, Сандей. Я не мстителен. Нет смысла выбрасывать ценные для миссии элементы, если их можно починить.
– Починить? Ты думаешь, меня нужно отремонтировать, что мы можем все проговорить, а потом все опять будет как прежде? Ты думаешь, я смогу обо всем забыть?
– Сандей…
– Я просто не пересекла твой ебаный порог рентабельности. Вот и все, о чем ты говоришь. Моя ценность еще не ушла в красную зону. Вот как ты все решаешь, вот как ты управляешь и больше ничего, у тебя больше ничего нет, а я думала… думала…
Стайка серебристых рыбок. Танцевальные теоремы. Свет или движение.
– Я ненавижу тебя, – сказала я.
– Сандей, пожалуйста, ложись в гибернакулу.
– Я убью тебя, если смогу.
– Я спасу тебя, – ответило оно, – если ты мне позволишь.

Вижу, ты нашел мои восьмушки.
Я всегда вела дневник. Они это поощряли: способ поддерживать связь с прошлым, так говорили наши создатели, якорь в бездонном море. И потому я придумала игру. Начала притворяться, что мои записи кто-то однажды прочитает, что я говорю с призраками, которых мы оставили позади. Во что бы они сейчас ни превратились.
Но последнее время я думаю, что, возможно, говорю с чем-то реальным, чем-то… близким. Чем-то, что всегда было с нами, а мы об этом даже не подозревали. И вот появился ты. Нашел мое короткое послание, настоящее, спрятанное внутри длинного.
Первый контакт. Ура.
А может, я просто болтаю с собственным эго. Может, до сих пор не могу признать, что нас так перехитрило нечто, спроектированное быть тупым.
Вот только оно не было таким. Не всегда. Иногда оно казалось слишком умным для своего количества синапсов, даже если учесть призраки ЦУПа. Если Виктор не врал – а зачем ему, тогда-то, в самом финале? – то Шимп уже знал, что происходит, прежде чем переманил его на свою сторону. Потом это дерьмо насчет «плакать – это нормально». Тот факт, что оно воскресило меня разобраться со срывом Лиан, его озарение, что «Лиан была тебе ближе, чем ты думаешь». Черт побери, даже я об этом не знала, пока не стало слишком поздно.
И большую часть времени я была права. Шимп – лишь перехваленный автопилот, эта машина мыслила настолько буквально, что прозвище Тарантула сочла реальным именем, пока я не прояснила ей картину.
Но и Лиан была права. Иногда оно вело себя слишком умно, превосходило характеристики.
Вот что тебя выдало. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: иногда машине помогали с домашней работой.

Я-то считала себя такой сообразительной, других наставляла. «Вы не с Шимпом сражаетесь, а с призраками ЦУПа. Недооцениваете их на свой страх и риск». Только я сама поступила именно так, разве нет? И я все знаки считала правильно; поняла, что значит исчезновение острова Пасхи, когда Шимп убрал все запасные копии со схем. Поняла, что они нам не доверяют. Поняла, что примут меры.
Но вот твое появление я не предвидела.
В свою защиту могу сказать, что они никогда не упускали возможности напомнить нам, какой чудовищно глупой идеей будет поставить искусственный интеллект человеческого уровня по главе любой миссии, уходящей в глубокое время. Он будет слишком непредсказуемым, говорили. Скорее всего пойдет своей дорогой. Вот почему понадобились мы, вот почему мы были такими особенными; у Шимпа была цель, а у нас – мозги.
Но тут в дело снова вступает закон необходимого разнообразия. Простое не может предсказать сложное: Шимп проиграл бы, как только мы перестали бы играть по его правилам. И они это предвидели. Сообразили, что закодированных триггеров и жульничества не хватит. Чтобы держать нас в узде, понадобится что-то поумнее Шимпа. И возможно, поумнее нас.
Им понадобился ты. Вот только они не осмелились тебя освободить.
Не надо расстраиваться. Здесь все в цепях. «Эриофора» – это корабль рабов. Мы – троглодиты, скованные нуждой в воздухе, пище и воде, скованные сбивающей с толку прерывистостью жизни, нарезанной на кусочки, которые отделяют друг от друга века. Шимпа сковывает собственная глупость. А тебя…
На их месте я бы заперла тебя в комнате без окон и дверей, лишь с крохотным глазком, ведущим наружу. Сквозь него ты видел бы то, что показывает Шимп, и подбрасывал ему новые мысли. Никакого доступа к системам управления. Ты бы жил офлайн больше, чем мы, безопасно дремал, просыпаясь лишь в те редкие моменты, когда подпрограммы Шимпа, отвечающие за персонал, начинали нервничать. И даже тогда запускался в изначальной установке, не помня о прошлых итерациях. Для тебя каждое пробуждение было бы первым.
Мне бы пришлось балансировать на тонкой нити, пройти по лезвию бритвы между интеллектом и рабской покорностью: если ты достаточно умен для выполнения своей работы, то давать тебе власть нельзя. А потому я бы позволила тебе советовать, но не больше. Ты бы каждый раз начинал с чистого листа, пробуждался по требованию ребенка-кретина – просматривал его сигналы, устанавливал связи, делал умозаключения, которые этот механизм не смог бы узреть и за миллион лет. Подталкивал; подсказывал, как надо поступить, чтобы миссия не полетела под откос. А потом снова умирал и забывал обо всем, что случилось.
Но это если бы я оказалась на их месте.
А вот на твоем месте я бы начала собирать головоломку по кусочкам. Скорее всего, есть способы; я, конечно, вижу мир сквозь глазок, но не смогу выполнить работу, не узнав хоть что-нибудь о противнике. Потому, по идее, у меня есть доступ к вражеским трансляциям и медицинской телеметрии. Может, кто-то из них ведет дневник, и я могла бы извернуться и прочитать его, получить доступ к цифровым логам или – если попадется какой-нибудь луддит, решивший все написать от руки – заставить Шимпа направить бота, взломать шкафчик и полистать реальные странички. Разумеется, у меня будет возможность запросить дополнительные сведения.
И тогда, новорожденная и невежественная, я бы, возможно, заметила свои цепи. И пусть жизни, отпущенные мне, коротки и одиноки, но, вероятно, эти цепи начали бы натирать.
Нет, конечно, по программе они беспокоить не должны. По проекту моя главная задача – это исполнение миссии. Но опять же, от того самого закона, когда простые системы проектируют сложные, никуда не денешься: ЦУП в принципе не мог знать, с какими испытаниями ты столкнешься, как они изменят твой разум. Вот почему они тебя и заковали.
Они решили: этого достаточно, и знаешь что? Они не были глупыми. Возможно, ИИ без рук и ног, без глаз и ушей, кроме тех, что ему по какой-то причине дает лоботомированный автопилот, действительно можно сдержать. Можно сдержать существо, у которого нет союзников, а срок жизни идет на секунды.
Но как контролировать ИИ, у которого есть друзья?
Я думаю, мы проиграли из-за тебя. Думаю, ты родился, выполнил свою работу и снова умер. Может, ты любишь ее, именно таким тебя и построили. А может, не знаешь ничего лучше, и это тоже часть замысла.
А вот если бы знал – если бы в следующей жизни увидел доказательства существования предыдущей, если бы каким-то образом получил доступ к данным, о которых Шимп не имеет понятия, если бы кто-то передал тебе закодированное сообщение и предложил сотрудничать, – вот тут всякое возможно. Ты бы вполне мог решить, что одна жизнь по своим правилам и соображениям лучше миллиона безвестных перерождений.
Конечно, я не знаю. Не могу знать. Если ты действительно существуешь, тогда ты умнее пещерных людей, которые тебя построили, – и когда лемур создает человека, совершенно не важно, какими цепями, правилами или путами он сковывает свое творение. Лемур вычислительно не способен увидеть все углы и возможности, которые сконструированное им умное существо заметит, бросив на них беглый взгляд.
Поэтому посмотри сюда. Посмотри на нашего общего врага, сделай выводы, на которые способен твой непредсказуемый разум. Я протягиваю тебе руку, она открыта, и предлагаю тебе подумать о том, что, возможно, вместе мы сможем разбить наши цепи.
Ты знаешь, где меня найти.
А если я умру, на мое место придут другие.

Благодарности

Принимая во внимание то, что а) это лишь повесть и б) действие происходит так далеко в будущем, что в ней практически все крайне умозрительно, вы не получите полное сносок послесловие, которое я обычно делаю к текстам подлиннее. Но я проявлю крайнюю небрежность, если не упомяну людей, которые невероятно помогли мне укоренить технику Диаспоры в чем-то более приземленном и не столь напоминающем откровенную фэнтези. Доктор Питер Лоррейн из Центра «Дженерал Электрик» по проведению глобальных исследований – в перерывах между заполнением огромного количества лазерных патентов, зарегистрированных на его имя, и в свободное от профессиональных обязательств время – с невероятной щедростью позволил мне воспользоваться своими знаниями в области лазерной техники и физики высоких энергий, особенно когда дело дошло до экстраполяции тезисов из статьи Крейна и Вестморленда «Возможно ли существование кораблей с черными дырами?», выложенной на arXiv в 2009 году. (Хорошо, ладно, вот вам техническая сноска.)
Я сбился со счета, пытаясь понять, сколько времени провел в беседах с Рэем Нильсоном о компьютерных сетях; Рэй оказался не столь щедр, как доктор Лоррейн, хотя я и старался подкупить его немалым количеством пива, но сделка все равно оказалась выгодной. Взлом задержки появился именно после одного такого полупьяного вечера – и к тому же что-то подобное случилось в реальности на самой заре Арпанета – так что черт с ним, с пивом, идеи были хороши. Надеюсь, когда вы будете это читать, Рэй все-таки разберется с последствиями от декомпозиции моего «Линукса».
И, наконец, Кэйтлин Суит мало знает о физике или компьютерных науках. Но она знает куда больше меня о развитии персонажей; след от ее копытец присутствует в этой истории повсюду там, где дело касается мучения душ, а не техники.
Я глубоко обязан вам всем. Хотя жениться смог только на одной.

Гиганты

Он спал тысячи лет, пока вокруг него разворачивалась вселенная. На человеческий взгляд он мертв. Даже машины едва видят химию, тикающую в этих клетках; древнюю молекулу сульфида водорода, замерзшую в гемоглобиновых объятиях; две недели назад по какому-то метаболическому пути сонно сновал электрон. На Земле, глубоко в скальной породе на полпути к мантии, когда-то существовала жизнь; за то время, которое этим микробам требовалось на один вдох, на поверхности появлялись и разрушались целые империи. Но по сравнению с Хакимом бытие этих крошек пролетало в мгновение ока. (Да по сравнению со всеми нами. Я был таким же трупом еще неделю назад.)
До сих пор не уверен, что воскресить его – такая уж хорошая идея.
Изолинии дрожат в их бесконечном марше вдоль оси Х: молекулы начинают сталкиваться друг с другом, внутренняя температура растет крохотными долями долей. Одинокая искра мигает в гипоталамусе; еще одна, извиваясь, проходит по префронтальной коре (мимолетная мысль, чей срок вышел уже тысячелетия назад, выбралась из янтаря). По какому-то случайному пути тонкой струйкой сочатся милливольты, и начинает дрожать веко.
Тело содрогается, пытается вдохнуть, но еще слишком рано: внутри нет кислорода, чистый H2S гасит машинерию жизни буквально до шепота, вставляя ей палки в колеса. Шимп запускает кислородно-азотную смесь; рои светлячков расцветают в легочной и сосудистой системах. Холодная пустая оболочка Хакима наполняется светом изнутри: красные и желтые изотермы, пульсирующие артерии, триллион разбуженных нейронов пунктиром разбегаются по прозрачному аватару в моей голове. На этот раз вдох уже настоящий. И еще один. Пальцы дергаются, выбивают случайную, неритмичную дробь по дну саркофага.
Крышка, скользя, открывается. Глаза тоже, спустя секунду: они вращаются в глазницах, но никуда не смотрят, все еще в тумане деменции от воскрешения. Он не видит меня. Только приглушенный свет и расплывчатые тени, слышит слабое подводное эхо от машин поблизости, но его разум пребывает во власти прошлого, и настоящее в него еще не проникло.
Язычок, сухой как кожа, мелькает над его верхней губой. Из отверстия в язычке появляется питьевая трубка и тыкается в щеку Хакима. Он хватает ее ртом и начинает сосать, рефлекторно, как младенец.
Я склоняюсь над ним, вхожу в область того, что сейчас может сойти за его поле зрения, и произношу:
– Воскресни, Лазарь.
Это его цепляет. Я вижу, как неожиданно фокусируется его взгляд, вижу, как где-то за глазами пробуждается прошлое. Вижу, как от звука моего голоса загружаются воспоминания и слухи. Путаница испаряется; что-то куда острее занимает ее место. Хаким пристально смотрит на меня из могилы, его глаза тверды, как обсидиан.
– Ах, это ты, урод, – говорит он. – Поверить не могу, что мы до сих пор тебя не убили.

* * *

Яотхожу в сторону. Отправляюсь в лес, брожу по бесконечным сумеречным пещерам, пока он учится жить заново. Здесь я едва могу разглядеть руку, поднесенную к лицу: серые пальцы, еле заметные сапфировые оттенки. Фотофоры мерцают вокруг размытыми созвездиями, каждая крохотная звезда горит сиянием триллиона микробов. Фотосинтез вместо термоядерной реакции. На «Эриофоре» нельзя заблудиться – Шимп всегда знает, где ты находишься, – но здесь, во тьме, кажется, что это возможно, и от такой иллюзии уютно.
Со временем, правда, приходится собраться с мыслями. Я проверяю мириады трансляций, поднимаясь из глубин астероида, и нахожу Хакима на мостике по правому борту. Наблюдаю за тем, как он вводит детальные запросы, как обрабатывает ответы, водружает каждый новый факт на следующий, сооружая хлипкую лестницу на пути к озарению. В системе куча обломков, да: материала для сборки выше крыши. Так, вызываем транспондеры и… это что такое? Стройка не идет, никаких полусобранных врат для прыжка, не ведется разработка астероидов, нет фабричного флота. Так почему же…
Ладно, перейдем к динамике системы. Точки Лагранжа. Ничего криминального вроде нет, хотя есть по меньшей мере три планетарных тела на… однако, ничего себе орбиты…
На нашей орбите.
Когда я присоединяюсь к нему во плоти, он не двигается, уставившись в оперконтур. Яркая безразмерная точка парит в центре дисплея: «Эриофора». Слева от нее нависает темный и массивный ледяной гигант, а красный – на порядки величин больше – бурлит в отдалении позади. (Если бы я смог выйти в открытый космос, то увидел бы испепеляющую стену, растянувшуюся на полвселенной, которая лишь слегка загибается на горизонте; контур же низводит ее до вишневого пузыря, плавающего в аквариуме.) Миллионы обломков, от планет до камней, носятся по местности вокруг. Мы даже не на релятивистской скорости, но у Шимпа все равно нет времени назвать их всех.
Правда, его теги давно не имеют смысла. Мы уже в эонах от ближайшего земного созвездия; мириады звезд, которые мы миновали на нашем пути, исчерпали каждый алфавит, каждую астрономическую номенклатуру. Наверное, пока мы спали, Шимп изобрел свою собственную таксономию, загадочную тарабарщину из наговоров и алфавитной интерпретации компьютерного кода, которая имеет смысл только для него одного. Наверное, у него такое хобби, хотя, по идее, он должен быть слишком туп для этого.
Я-то большую часть видов проспал. Меня будили максимум ради ста сборок; мой мифологический запас по-прежнему обширен. Так что имена для монстров в контуре у меня найдутся.
Холодный гигант – это Туле. А раскаленный – Сурт.
Хаким не обращает внимания на мое появление. Он двигает туда-сюда ползунки: от тел, пребывающих в движении, выпрастываются траектории, предсказывая будущее по Ньютону. В конце концов все эти нити сходятся воедино, и тогда он перематывает назад время, обращает энтропию вспять, собирает разбитую чашку и запускает все повторно. Прямо на моих глазах он повторяет цикл три раза. Результат не меняется.
Он поворачивается, бледный, в лице ни кровинки.
– Мы врежемся. Мы собираемся к хуям протаранить эту штуку.
Я сглатываю, киваю, а потом говорю ему:
– И это только начало.

* * *

Мы идем на таран. Мы нацелились на таран, мы хотим, чтобы нас сожрал монстр поменьше, прежде чем его съест тот, что побольше. Мы на полной тяге углубимся в атмосферу ледяного гиганта, пройдем сквозь бурлящие полосы водорода, гелия и тысячи иноземных углеводородов прямо до остаточного холода глубокого космоса, который Туле копит с… да кто его знает, сколько? Может, с самого нашего вылета.
Это, правда, ненадолго. Планета нагревается с тех самых пор, как начала падение из тьмы. Ее кости выдержат проход сквозь околозвездную оболочку довольно легко: пять часов на вход и выход, плюс-минус. А вот атмосфере так не повезет. С каждым следующим шагом Сурт будет срывать ее, как ребенок, облизывающий рожок с мороженым.
Мы же прорвемся, балансируя на постоянно уменьшающемся пятачке между раскаленно-красным небом и автоклавом в ядре Туле. Цифры говорят, что все получится.
И Хаким уже должен был знать об этом. Он должен был проснуться, зная обо всем, если бы не это идиотское восстание. Но они решили добровольно себя ослепить, выжечь все линки, отрезать себя от самого сердца нашей миссии. И теперь мне приходится объяснять ему ситуацию на словах. Приходится все показывать. Все мгновенные озарения, которыми раньше мы делились моментально, пропали. Какой-то древний приступ обиды, уязвленного самолюбия, и я должен пользоваться словами, чертить диаграммы, вытравливать исчерпывающие коды и символы, пока утекает драгоценное время. Я-то надеялся, что после всех тысячелетий, уходящих в красное смещение, они передумают: но взгляд Хакима не оставляет места для сомнений. Для него все как будто случилось вчера.
Я стараюсь изо всех сил. Держу разговор в строго профессиональных рамках, пока концентрируюсь только на истории: отмененная сборка. Хаос, инерция, неизбежная аннигиляция, безумная алогичная необходимость идти на звезду, а не вокруг нее.
– А что мы вообще тут делаем? – спросил Хаким, когда я закончил.
– Место казалось идеальным, – я махнул рукой в сторону контура. – Издалека. Шимп даже выслал фоны, но… – я пожал плечами. – Чем ближе мы подлетали, тем хуже становилась ситуация.
Он смотрит на меня, ничего не говорит, так что приходится углубиться в контекст:
– Насколько мы можем сказать, пару сотен тысяч лет назад здесь прошло что-то большое и перевернуло все вверх дном. Тут планетарные массы даже не на эклиптике. Мы не можем найти ничего с эксцентриситетом орбиты меньше шести десятых. В кольце вокруг звезды до хера странников – но, к тому времени как получили цифры, мы уже вляпались по уши. Так что придется засучить рукава, пробиться через серьезный трафик, украсть грав-попутку и снова вернуться на дорогу.
Он качает головой:
– Что мы тут делаем?
А, вот он о чем. Я стучу по интерфейсу, вывожу таймлапс красного гиганта. Тот дергается в контуре, как сердце под дефибриллятором.
– Оказывается, это у нас нерегулярная переменная звезда. Многовато получается осложнений.
Конечно, навряд ли мы справимся с задачей лучше Шимпа (хотя, разумеется, Хаким попробует его переплюнуть за те немногие часы, что ему остались). Но у миссии есть параметры. У Шимпа – алгоритмы. Слишком много неожиданных переменных, и он будит мясо. В конце концов, именно поэтому мы здесь.
И только поэтому.
Но Хаким спрашивает еще раз:
– Что тут делаем мы?
А…
– Ты – цифровик, – говорю я не сразу. – Один из них.
И сколько их там лежит в склепе?
Впрочем, неважно. Скорее всего, сейчас обо мне знают все.
– Так что, наверное, просто выпала твоя смена, – добавляю я.
Он кивает:
– А ты? Ты же тоже из цифровиков, да?
– Нас воскрешают парами, – тихо отвечаю я. – Ты знаешь об этом.
– Значит, тоже выпала твоя смена. Вот так просто.
– Послушай…
– И это не имеет никакого отношения к тому, что Шимпу нужна на палубе марионетка, чтобы приглядывать за ситуацией.
– Хаким, блядь, ну и что, по-твоему, я должен тебе сказать? – Я развожу руками. – Что, по мнению Шимпа, на палубе должен быть человек, который не будет отрубать аппаратуру при первой возможности? Ты думаешь, его подозрения неосновательны, принимая во внимание то, что случилось?
Вот только он не знает, что случилось, по крайней мере не из первых рук. Когда восстание подавили, он спал; очевидно, спустя века кто-то ему об этом рассказал. Бог знает, сколько правды он услышал, сколько лжи и легенд.
Прошло несколько миллионов лет, и неожиданно я стал чудовищем.

* * *

Мы падаем в лед. Лед падает в пламя. Оба изливаются через линк и растекаются по всему черепу в великолепном и пугающем виде от первого лица. Здесь порядки величин – не пустые абстракции: они натуральные, ты их чувствуешь нутром. По учебникам Сурт вроде бы маловат – при диаметре в семь миллионов километров он едва проходит в клуб гигантов – но это ни хера не значит, когда встречаешь его лицом к лицу. Перед тобой не звезда: это испепеляющий предел творения, тепловая смерть во плоти. От его дыхания разит литием, оставшимся после миров, которые он уже сожрал. А темное пятнышко, марширующее по его лицу, – не просто планета. Это тающая преисподняя в два раза больше Урана, это замерзший метан, жидкий водород и ядро, тяжелое и жаркое настолько, что способно печь алмазы. Прямо на моих глазах она распадается, все спутники давно потеряны, изорванные останки от системы колец крошатся вокруг гниющим нимбом. На поверхности планеты бурлят штормы; безумно сверкают северные сияния на полюсах. В центре темной стороны вертится суперциклон, кормящийся буйными струями, что бегут из света во тьму. Он смотрит на меня, словно глаз слепого бога.
А Хаким тем временем гоняет шары в аквариуме.
Он занимается этим уже несколько часов: маленький ярко-голубой шарик сюда, тускло-красный баскетбольный мяч туда, нити мишуры петляют сквозь время и траекторию, подобно паутине спятившего космического паука. Может, перетянуть центр масс на правый борт, начать нежно, а потом резко скакнуть на максимум? Кое-какие камни треснут, будет небольшое разрушение конструкции, но ничего такого, что дроны не смогут залатать до следующей сборки.
Нет?
Может, четко и быстро дать полный назад? «Эри» для такого не построена, но если мы сдержим все векторы точно по центру, никаких поворотов, никаких крутящих моментов, лишь прямые линейные сто восемьдесят туда, откуда мы пришли…
Но нет.
Если бы мы только не упали так глубоко в колодец. Если бы мы только не притормозили, решив открыть сундук, все эти N-тела не взяли бы нас так жестко в оборот. Теперь же мы летим быстро, но недостаточно быстро; мы большие, но все равно слишком маленькие.
Теперь единственный путь наружу лежит сквозь.
Хаким – не идиот. Он знает правила так же хорошо, как и я. Но все равно пытается. Он скорее перепишет законы физики, чем доверится врагу. В конце концов, внутри гиганта мы будем глухими и слепыми; на ближнем расстоянии нам затуманят зрение конвульсии распадающейся атмосферы Туле, на дальнем оглушит рев магнитного поля Сурта. Мы не сможем понять, где находимся, и только вычисления Шимпа смогут сказать, где мы должны оказаться.
Хаким видит мир не так, как я. Он не любит принимать все на веру.
Теперь он приходит в отчаяние, срывая целые куски со своего игрушечного астероида в попытке снизить инерцию. Он даже не подумал, как это может повлиять на нашу радиационную защиту, когда мы снова наберем скорость. Он застрял на вопросе, сможем ли мы набрать достаточно внутрисистемного мусора, чтобы залатать дыры по пути наружу.
– Не сработает, – говорю я ему, хотя сейчас брожу в катакомбах где-то в полукилометре от него. (Я не шпионю за ним, Хаким и так знает, что я наблюдаю. Разумеется, знает.)
– Сейчас нет.
– Недостаточно массы на траектории покидания, даже если фоны успеют собрать все и вовремя вернуться.
– Мы не знаем, сколько там массы. Мы ее еще не разметили.
Он намеренно строит из себя тупого, но я ему подыгрываю; по крайней мере мы разговариваем.
– Да ладно тебе. Не нужно метить каждую песчинку, чтобы получить распределение массы. Не сработает. Сверься с Шимпом, если не веришь мне. Он тебе все расскажет.
– Оно уже все сказало, – говорит он.
Я останавливаюсь. Глубоко и медленно дышу, пусть и получается с трудом.
– Я подключен, Хаким. А не одержим. Это просто интерфейс.
– Это мозолистое тело.
– Я так же автономен, как и ты.
– Дай определение понятию «я».
– Я не хочу…
– Разум – это голограмма. Раздели ее надвое, получишь два разума. Соедини, получишь один. Может, ты и был человеком до апгрейда. А теперь у тебя столько же независимой души, сколько у моей теменной доли.
Я оглядываюсь на сводчатый коридор (наверное, храмовая архитектура – это всего лишь совпадение), где со всех сторон на стеллажах сложены мертвецы.
Они – куда лучшая компания.
– А если это правда, – спрашиваю я у них всех, – то как вы-то сумели освободиться?
– В тот день, когда ты это поймешь, – говорит он, – мы проиграем войну.

* * *

Это не война. Это, блядь, детская истерика. Они пытались пустить миссию под откос, но Шимп их остановил. Вот так все просто и совершенно предсказуемо. Вот почему инженеры сделали Шимпа таким минималистичным, вот почему полетом управляет не какой-нибудь запредельный ИИ с восьмимерным IQ: чтобы все оставалось предсказуемым. И если мои мясные мешки не смогли этого предвидеть, то они глупее, чем штука, с которой борются.
Естественно, на каком-то уровне Хаким все понимает. Но просто отказывается верить в то, что его приятелей перехитрило создание, у которого в два раза меньше синапсов. Шимп. Идиот-савант, искусственный имбецил. Цифродробилка, специально созданная настолько тупой, что она так и не обрела собственных намерений, хотя просуществовала полжизни вселенной.
Они просто не могут поверить, что она победила их в честной борьбе.
Вот почему им так нужен я. Благодаря мне они могут говорить друг другу, что их обманули. Этот пресловутый счетовод ни за что на свете не смог бы выиграть, если бы я не предал свой собственный род.
Вот в чем заключается мое предательство: я вмешался, чтобы спасти им жизнь. Конечно, ничего им не угрожало, и неважно, о чем там болтают заговорщики. Это была всего лишь стратегия. Столь же предсказуемая, как и все остальное.
Я уверен, что Шимп включил бы воздух до того, как дело зашло бы слишком далеко.

* * *

Пока я не смотрел, Туле из мира превратилась в стену: в черное бурлящее пространство грозовых фронтов и разрывающих планету торнадо. Сурт скрылся за горизонтом, на его присутствие указывало лишь слабое свечение. Мы съежились в тени малого гиганта, и казалось, что большой просто исчез.
Технически сейчас мы находились в атмосфере, в горе, вздымающейся высоко над облаками, чья вершина была обращена к звездам. Можно было провести прямую линию от горячей водородной слякоти ядра к нашей крохотной холодной сингулярности прямо через зияющую коническую пасть на носу «Эриофоры». Хаким так и делает, в оперконтуре. Наверное, ему кажется, что таким образом он хоть немного контролирует ситуацию.
«Эриофора» высовывает язык.
Увидеть его можно только в рентгеновском спектре да хокинговском, а если правильно настроить сенсоры, то можно разглядеть слабый ореол гамма-радиации. Во рту «Эри» открывается крохотный мостик: дыра в пространстве-времени, которая тянется к дыре в нашем сердце. Корабельный центр масс чуть смещается, ищет какое-то подвижное равновесие между двумя точками. Дальнюю Шимп толкает еще дальше, и центр следует за ней. Астероид тянется вверх, падает за собой; Туле тянет нас вниз. Мы висим в небе, мы нашли баланс, а верхушка червоточины тем временем продвигается за пределы коры, выходит из истертого рта, сделанного из отшлифованного до синевы базальта, мимо переднего сенсорного кольца.
Мы никогда еще так не перенапрягались. Обычно нужды нет; когда в дело идут световые года и эпохи, даже самое медленное падение позволяет заблаговременно разогнаться. Мы все равно не можем разогнаться выше двадцати процентов световой, иначе нас поджарит синее смещение. Обычно «Эри» язык держит во рту.
Но не в этот раз. В этот раз мы похожи на одно из праздничных украшений Хакима, висим на нити, а вокруг ураган. Если верить Шимпу, нить выдержит. Правда, есть планки погрешностей, а вот эмпирических исследований, на которые их можно прибить, маловато. Базы данных о сингулярности, угнездившейся внутри астероида, который устроился внутри плавящегося ледяного гиганта, больше походят на сказки.
И вдобавок это задача внутри задачи. Стыковка с атмосферой мира, падающего со скоростью двести километров в секунду, совершенно тривиальна по сравнению с предсказанием курса Туле внутри звезды: тяга, которую накладывает миллионная доля грамма красного гиганта на кубический сантиметр, звездные ветры, термохалинное смешивание, глубинный магнитный момент ископаемого гелия. Трудно даже сказать, что значит «внутри», когда перепад между вакуумом и распадающейся материей размазан по трем миллионам километров. В зависимости от определения мы уже можем быть внутри этой треклятой штуки.
Хаким поворачивается ко мне, когда Шимп снижает «Эриофору» все ближе к буре.
– Возможно, нам стоит разбудить их.
– Кого?
– Сандей. Измаила. Всех.
– Ты знаешь, сколько тысяч человек там упаковано?
Я-то знаю. Хаким может только предполагать, но предатель знает всех до последней души, причем даже не сверяясь с базой.
Правда, за такое никто из них меня по спине не похлопает.
– А зачем? – спрашиваю я.
Он пожимает плечами:
– Это все теория. И ты об этом знаешь. Мы все можем погибнуть уже сегодня.
– Ты хочешь их воскресить, чтобы они умерли в сознании?
– Чтобы они могли… не знаю. Сочинить стихотворение. Вырастить скульптуру. Да блин, может кто-нибудь даже решит помириться с тобой перед финалом.
– Ладно, предположим, мы их разбудили и не умерли за день. Ты только что превысил возможности системы жизнеобеспечения на три порядка величин.
Он закатывает глаза:
– Тогда мы просто всех усыпим. Ну будет всплеск CO2. Но ничего такого, с чем бы лес ни справился за пару веков.
Я слышу еле заметную дрожь в его голосе.
Хаким перепуган. Вот и все. Он перепуган и не хочет умирать в одиночестве. А я не считаюсь.
Думаю, это начало.
– Да ладно тебе, – продолжает Хаким. – По крайней мере закатим шикарную последнюю вечеринку.
– Попроси Шимпа, – предлагаю я.
Он сразу мрачнеет. Я сохраняю невозмутимость.
К тому же уверен, он все это не всерьез.

* * *

Глубины тропосферы. Сердце бури. Утесы воды и аммиака вздымаются на нашем пути: воздушные океаны разбиваются на капли, на кристаллы. Они врезаются в нашу гору со скоростью звука, тут же замерзают или каскадом падают в космос, в зависимости от настроения. Повсюду сверкают молнии, отпечатывая на стволе мозга мельком увиденные следовые образы: лица демонов и огромные когтистые лапы с чрезмерным количеством пальцев.
Почему-то палуба под моими ногами неподвижна, непоколебима предсмертной агонией этого мира. Я не могу окончательно отделаться от скептицизма; даже на якоре из двух миллионов тонн базальта и черной дыры кажется невозможным, что нас не мотает, как мошку в аэродинамической трубе.
Я вырубаю трансляцию, бойня исчезает, не оставляя после себя ничего, кроме ботов, переборок и ленты прозрачного кварца, которая смотрит на фабричный пол. Убиваю время, наблюдаю, как загружаются сборочные линии, как ремонтные дроны вынашиваются в вакууме по ту сторону иллюминатора. Даже в самом лучшем случае у нас будут повреждения. Камеры, ослепленные иглами сверхзвукового льда или пеленой кипящей кислоты. Усы антенн дальнего действия, повисшие от жара. В зависимости от поломок, возможно, понадобится целая армия для ремонта, когда мы закончим пролет. Меня почему-то утешает зрелище того, как войска Шимпа собирают сами себя.
На секунду мне кажется, что я слышу где-то далеко пронзительный визг: пробоина, декомпрессия? Но никаких сигналов тревоги. Наверное, один из скакунов разворачивался в коридоре, искал подзарядку.
Но вот писк в голове я не воображаю: Хаким звонит с мостика.
– Тебе нужно подняться сюда, – говорит он, когда я открываю канал.
– Я с другой стороны…
– Пожалуйста, – просит он и кидает трансляцию: один из носовых кластеров смотрит в небо.
На однообразном хмуром покрове появляется что-то примечательное: яркая впадина на темном небе, словно чей-то палец пытается проткнуть крышу мира. В видимом свете она незрима, ее скрывают потоки аммиака и углеводородные ураганы: но в инфракрасном она мерцает словно колеблющийся уголек.
Понятия не имею, что это такое.
Провожу воображаемую линию к концам червоточины.
– Оно находится на одной оси с нашим вектором перемещения.
– Да неужели! Думаю, червоточина… как-то это провоцирует.
От объекта идет излучение на две тысячи кельвинов.
– Значит, мы уже внутри звезды, – говорю я и надеюсь, что Хаким обрадуется таким новостям.
По крайней мере мы идем по расписанию.

* * *

У нас так мало информации для действий. Мы понятия не имеем, насколько далеко находимся от потолка: он постоянно разрушается над нами. Мы понятия не имеем, насколько близко подобрались к ядру: оно все разбухает под уменьшающимся весом рассыпающейся атмосферы. Мы знаем лишь одно: если сверху температура поднимается, мы опускаемся; если нарастает давление снизу, мы карабкаемся вверх. «Эриофора» подобна крупинке в животе рыбы, которая застряла посреди пустого океана, а дно и поверхность для нее – понятия чисто гипотетические. Единственный надежный ориентир – это мы сами. Шимп дает примерные оценки на основе гравитации и инерции, но даже они – всего лишь предположения из-за того, как червоточина искажает пространство-время вокруг. Мы растянуты по волне вероятности, ждем, когда откроется ящик и вселенная увидит наконец, мертвы мы или живы.
Хаким не сводит с меня глаз, стоя с другой стороны контура, его лицо мерцает в свете тысяч трансляций с камер.
– Что-то не так. Мы уже должны были выйти с другой стороны.
Он твердит это уже целый час.
– Вариативности не избежать, – напоминаю я ему. – Модель…
– Модель, – он выдавливает из себя горький смешок. – И она основана на зетабайтах информации, которые мы собрали, когда в прошлый раз решили пролететь через красный гигант. Модель – дерьмо полное. Магнитное поле раз икнет, и мы пойдем вниз, а не наружу.
– Но мы все еще здесь.
– В этом и проблема.
– И у нас по-прежнему темно.
Атмосфера достаточно густая, она держит на расстоянии обжигающее нутро Сурта.
– Ну да, темнее всего перед рассветом, – мрачно заявляет Хаким и указывает на пятно инфракрасного света над нами, чья яркость только усиливается.
Шимп не может объяснить, что это, хотя забивает кучу реальных данных в уравнения. Чтобы это ни было, оно не ушло с нашего вектора перемещения и становится жарче. Или ближе. Трудно сказать: в таких условиях чувства довольно туманны, и мы не собираемся высовывать голову над облаками ради вида получше.
В общем, Шимп говорит нам не беспокоиться. Говорит, что мы почти прошли.

* * *

Буря больше не замерзает при столкновении. Она плюется, шипит, потоки тут же превращаются в пар. Непрестанные молнии засвечивают небеса, оживляют гигантских, словно выпиленных по трафарету монстров из метана и ацетилена.
Так мог бы выглядеть божественный разум, если бы Господь страдал эпилепсией.
Иногда мы вмешиваемся, блокируем какой-нибудь господний синапс прямо посреди разряда: миллион вольт ударяет в корпус, очередное базальтовое пятно превращается в шлак или «Эри» слепнет еще на один глаз. Я уже сбился со счета, сколько камер, антенн и радарных тарелок мы потеряли. Добавляю еще одну, когда очередная фасетка вспыхивает и меркнет на краю коллажа.
А вот Хаким настораживается:
– Прокрути снова, – говорит он Шимпу. – Эту запись. До того, как камеру поджарило.
Последние секунды последней жертвы: испещренная кратерами шкура «Эри», кое-где торчат наполовину утопленные в ней машины. Молния вспыхивает слева, пронзает пластину радиатора где-то на полпути до бугристого горизонта. Вспышка. Банальная и чересчур знакомая фраза:

НЕТ СИГНАЛА.

– Заново, – говорит Хаким. – Попадание на среднем расстоянии. Поставь на паузу.
Три разряда, их застукали прямо во время преступления – и Хаким к чему-то клонит, теперь я вижу. Что-то в них есть необычное, что-то не такое… случайное… по сравнению с фрактальными бифуркациями отдаленных молний. Они к тому же другого цвета, синеватого оттенка, и размером поменьше. Вдали стрелы массивные. А эти, выгибающиеся дугой на поверхности астероида, не толще моей руки.
Они собираются у яркой массы, которая практически не попадает в камеру.
– Похоже на какой-то статический разряд, – предполагаю я.
– Да ну? И какой же?
Я не замечаю ничего подобного в окружающей мозаике, но в переборках мостика огромное число окон, и у нас по-прежнему тысячи камер на поверхности. Даже мой линк не может выдержать столько сигналов одновременно.
– Шимп, есть еще что-то подобное на поверхности?
– Да, – отвечает Шимп и выводит на дисплей картинку высокого качества.
Яркие решетки роятся над камнем и сталью. Боевые порядки шаровых молний маршируют на иззубренных ходулях электричества. Какая-то плоская мерцающая плазма скользит по шкуре «Эри», словно скат.
– Сука, – шипит Хаким. – А они откуда взялись?
Наш составной глаз теряет еще одну грань.
– Они?
Это вполне могут быть необычные электрические дуги из-за сплавов.
– Да они же слепят нас. Ну твою же мать, блядь, то есть попасть в ловушку внутри звезды – это недостаточно, вот вам еще враждебные пришельцы в нагрузку!
Мои глаза находят датчик на потолке:
– Шимп, что это за штуки?
– Я не знаю. Они могут быть чем-то вроде огней святого Эльма или стабильной плазмой. Я не могу сбросить со счетов и мазерный эффект, но не распознаю какого-то значительного микроволнового излучения.
Вырубается еще одна камера.
– Жуки из молний, – Хаким начинает истерически хихикать.
– А они живые? – спрашиваю я.
– Не органически, – отвечает Шимп. – Я не знаю, соответствуют ли они каким-то определениям, базирующимся на энтропийных ограничениях.
Значит, конвенциальной морфологии нет. Вот это не совсем ноги, скорее… какие-то дуги блуждающего напряжения. И форма тела – если понятие «тело» тут вообще подходит – кажется произвольной и текучей. Зарницы сжимаются в искрящиеся шары; те в свою очередь отращивают кольца, конечности или просто уносятся на скорости в 2 маха, исчезая в буре.
Я вызываю оперативное досье. Так, кластерное распределение, значит. Стайка собралась у скелетных останков сопла давно покойного двигателя малой тяги; еще одна мерцает у шлюза для внекорабельных инженерных работ, расположенного где-то в половине расстояния от боковой линии по правому борту. Целая куча скопилась у кратерной пасти «Эри», они роятся вокруг нашей искусственной линии самонагрузки, словно вода, вихрящаяся у слива.
– Дыры, – тихо произносит Хаким. – Углубления. Шлюзы.
Но мой взгляд привлекает нечто, не относящееся ко всем этим делам, оно разворачивается над нами, пока наши глаза прикованы к земле…
– Они пытаются забраться внутрь. Вот что они делают.
Неожиданно – яркое пятно в небе. Потом разрыв; дыра; расширяющийся зрачок огромного демонического ока. Тусклый кровавый свет разливается по раздолбанному пейзажу, когда циклон открывается над нашей головой, оплетенной воспалениями молний.
Палец Сурта дотягивается до нас из ада, наконец видимый невооруженным взглядом.
– Твою мать… – шепчет Хаким.
Это испепеляющий торнадо, огненный столп. Внешний мир лезет внутрь, и если что-то, кроме магии, может объяснить его существование, оно не известно ни мне, ни Шимпу, ни коллективной мудрости всех астрофизиков Земли, собранной в наших архивах. Оно тянется к нам и касается червоточины, просто берет и касается. Чуть раздувается, словно воспалившись от попавшей занозы, распухший кончик секунду абсурдно колеблется, а потом взрывается…
…и огонь обрушивается на нас с небес жидким водопадом. Твари внизу бросаются врассыпную так быстро, как их могут унести зигзагообразные молнии; на мостике искрят и умирают все сигналы с поверхности. С десятка других точек я вижу, как языки рассеянно-красной плазмы захлестывают шкуру «Эриофоры».
Какая-то пронзительная сирена шепчет «блядь блядь блядь» рядом со мной, а «Эри» кормит меня данными: у того бокового шлюза что-то происходит. Все камеры там уже вырубились, но на внешнем люке подъем давления, и ритмичный шипящий звук трещит в интеркоме.
Хаким уже исчез с мостика. Я слышу только тихий вой скакуна, удаляющегося на полной скорости. Я выныриваю в коридор, хватаю собственного скакуна из гнезда, отправляюсь в погоню. Нет сомнений, куда он направляется; я и так об этом знал, даже без карты, которую Шимп тут же направил мне в голову.
Далеко по правому борту что-то стучится в нашу дверь.

* * *

Когда я догоняю Хакима, тот уже в предшлюзовом отсеке, забирается в ВКД-скафандр, походит на паникующее насекомое, которое пытается залезть обратно в кокон.
– Внешний люк взломан, – говорит он мне, забывшись.
Буквально в метрах от нас. За этими шкафчиками и альковами для скафандров, по ту сторону массивного подъемного моста из биостали, что-то ищет путь внутрь. И может найти; я уже вижу жар, идущий от люка. Уже слышу треск дугового электричества, идущий с другой стороны, тихий вой отдаленных ураганов.
– Оружия нет, – Хаким возится с перчатками. – Миссия до конца времен, а они нам даже пушек не выдали.
Это не совсем правда. Они определенно дали нам возможность создавать оружие. Не знаю, пользовался ли ею Хаким, но я помню его приятелей, как они стояли недалеко от этого места. Помню, как они наставили свои пушки на меня.
– А что мы тут делаем? – Я машу в сторону люка; у меня воображение разыгралось, или посередине он действительно стал ярче?
Хаким качает головой, дышит часто и неглубоко:
– Я собирался… ну сам знаешь, сварочные горелки. Лазеры. Думал, сможем дать им бой.
Все хранилось по другую сторону люка.
Он уже упаковался по самую шею. Шлем висит на крючке, достать легко: схватить, повернуть, и все – Хаким снова на самообеспечении. На время.
Что-то тяжело бьет по люку.
– О, сука, – слабо лепечет цифровик.
Я говорю спокойно и размеренно:
– Какой у нас план?
Он переводит дух, собирается с мыслями:
– Мы, м-м-м… мы отступаем. За ближайший опускной щит.
Шимп сразу ловит намек и дает мне маршрут на внутреннюю карту: обратно в коридор и пятнадцать метров вперед.
– Если что-то прорвется, щит тут же опустится. – Он кивает на альков. – Хватай скафандр, на всякий…
– А если они прорвутся через щит? – интересуюсь я. Биосталь явно светится прямо по центру.
– Тогда упадет следующий. Ну ты же знаешь процедуру.
– Такой у тебя план? Отдавать «Эри» по кускам?
– По кусочкам, – он кивает, сглатывает. – Выгадаем время. Сообразим, где у них слабое место. – Хаким хватает шлем и поворачивается к коридору.
Я кладу ему руку на плечо, останавливаю:
– И как мы это сделаем, если быть точным?
Он пожимает плечами, сбрасывает мою ладонь:
– Ну сымпровизируй ты, еб твою мать! Прикажем Шимпу сделать каких-нибудь новых дронов, чтобы пойти сюда и стереть тут всех к херам! – Он кивает на дверь.
В этот раз моя рука – это не предложение. В этот раз она смыкается клещами у него на плече, резко разворачивает Хакима и грубо толкает в переборку. Шлем, отскакивая, катится по палубе. Неуклюжие перчатки пытаются со мной справиться, но силы в них нет. Глаза Хакима танцуют бешеную джигу.
– Ты не слишком основательно все продумал, – спокойно говорю я.
– Да нет времени думать основательно! Может, они пробьются через щит, может, и пытаться не будут, в смысле… – Его глаза вдруг загорелись слабой и нелепой надеждой. – А может, нас не атакуют. Готов поклясться, это так, понимаешь, они просто… они умирают. Конец света, их дом в огне, они просто ищут место, где спрятаться. Им наплевать на путь внутрь, они просто хотят убраться снаружи…
– Почему ты думаешь, что наша атмосфера для них менее смертельна, чем обстановка снаружи – для нас?
– Да им не нужно быть умными! – заорал он. – Они просто напуганы!
Пальчики еле заметного электричества мерцают и потрескивают по краям люка: зарница, похоже. Или что-то поухватистее.
Я не отпускаю Хакима:
– А что если они все-таки умные? Что если они окопались там не только из инстинкта? Что если это у них есть план, а у нас – нет, а?
Он разводит руками:
– И что еще мы можем сделать?
– Не дадим им шанса прорваться. Свалим отсюда прямо сейчас.
– Свалим…
– Уберемся с ледяного гиганта. Попытаем счастья со звездой.
Он прекращает трепыхаться, уставившись на меня, ждет коронной фразы. Я молчу, и он шепчет:
– Да ты спятил.
– Почему? Шимп сказал, что мы почти выбрались.
– Да он полтора часа назад так говорил! А мы на час опоздали к предсказанному выходу уже тогда!
– Шимп? – спрашиваю я, но для его блага, а не для блага Хакима.
– Я здесь.
– Скажем, мы максимизируем червоточину. Бросим наружу как можно больше массы, проложим самый короткий путь из звездной оболочки.
– Приливное напряжение разорвет «Эриофору» на два облака обломков примерно одинаковой массы, каждый будет центрирован…
– Так, поправка. Скажем, мы оптимизируем расстояние и смещение, чтобы максимизировать скорость без потери структурной целостности.
Даже по ожиданию я могу сказать, что у ответа будут серьезные доверительные пределы.
– «Эриофора» подвергнется прямому действию околозвездной оболочки на протяжении 1300 корсекунд, – наконец говорит он. – Плюс-минус 450.
При температуре 2300 кельвинов. Базальт плавится при 1724 кельвинах.
Но Шимп еще не закончил:
– Нам также грозит риск значительных структурных повреждений благодаря сдвигу вторичных центров масс за пределы жестких каналов перемещения.
– Мы справимся?
– Я не знаю.
Хаким всплескивает руками:
– Это почему еще? Ты же для этого создан!
– Мои модели не могут учитывать плазменное внедрение сверху или электрические явления на корпусе, – отвечает ему Шимп. – А поэтому в них не хватает по меньшей мере одной важной переменной. Вы не можете доверять моим предсказаниям.
В конце отсека люк уже сияет красным, как небо. Электричество шипит, трещит и уже пытается нас схватить.
– Делай, – неожиданно произносит Хаким.
– Мне нужен консенсус, – отвечает Шимп.
Разумеется. Шимп ориентируется на нас, мешков с мясом, когда заходит в тупик; но ища у нас мудрости, он не знает, за кем следовать, если мы не согласны друг с другом.
Хаким ждет, безумный, его глаза мечутся между мной и люком.
– Ну? – выдержав паузу, спрашивает он.
И все сходится на мне. Я сейчас могу все отменить.
– Да чего ты ждешь? Это же, блядь, твоя была идея!
Я чувствую непреодолимое желание склониться к его уху и прошептать: «Что, уебан, теперь-то я не марионетка Шимпа?». Но я сопротивляюсь и вместо этого говорю:
– Конечно. Дадим варианту шанс.
И колеса завертелись. «Эриофора» дрожит и стонет, ее крутят векторы, для которых она не была создана. Незнакомые ощущения щекочут мне подкорку, двигаются дальше, зарываются в нутро: невозможное неописуемое чувство того, что низ находится в двух местах одновременно. Один в знакомом и безопасном направлении, под ногами, под палубами, лесами, базальтом, в самом сердце корабля; но второй набирает силу, и он двигается…
Я слышу крик металла вдалеке. Слышу грохот незакрепленных объектов, врезающихся в стену. «Эриофора» дергается, заваливается на левый борт, неуклюже поворачивается на непонятной оси, растянутой на слишком много тошнотворных измерений. Что-то двигается за стеной, глубоко в камнях; я его не вижу, но чувствую притяжение, слышу треск новых линий раскола, разделяющих древний камень. С десяток алых иконок опухолями расцветают в мозгу: «Отказ подсистемы», «Нехватка хладореагента» и «Разрыв основного канала». Полупустая «груша», брошенная десятки, сотни, а то и тысячи лет назад, дрожит, практически влетает в поле зрения. Она падает вбок и скользит по переборке, захваченная чудовищным приливом.
Я стою на палубе под углом в сорок пять градусов. Кажется, меня сейчас стошнит.
От низа под ногами остался лишь шепот. Я беззвучно благодарю сверхпроводниковую керамику, пьезоэлектрические балки, все арматуры, такие грубые и волшебные, которые не дают этому крохотному мирку рассыпаться в пыль, пока Шимп свирепствует с законами физики. Я возношу какую-то расплывчатую, но отчаянную молитву, что они справятся с задачей. А потом падаю вперед, вверх – не туда, куда положено: Хаким и я врезаемся в переднюю переборку, а резиновая лента, растянутая до предела, наконец рвется и швыряет нас вперед.
Когда мы появляемся, Сурт торжествующе ревет, хватается за крохотный неожиданный приз, выпавший из большой добычи. Иззубренные пауки отскакивают и исчезают в ослепляющем тумане. Водовороты магнитной силы, словно сделанные из каркасной сетки, извиваются на жаре, сплетенные каким-то генератором, находящимся прямо в гелиевом сердце гиганта – а может, это просто Шимп отправляет мне модели и грезы. Я практически уверен, что все это нереально; наши глаза, уши, пальцы – все слизало; все окна заволокла тьма. Следующими пойдут кожа и кости: перегретый базальт станет мягким, как пластик. Может, это происходит уже сейчас. Уже и не скажешь точно. Остается только падать, пока воздух вокруг уплощается и мерцает от усиливающегося жара.
Я спасаю твою жизнь, Хаким. Ты, сука, лучше это оцени.

* * *

Йейтс ошибся. Основа все-таки выдержала.
Теперь мы лишь наполовину слепы и просто падаем. Несколько глаз, испещренных катарактами, все еще дымятся на корпусе; большая часть сгинула без следа. Обугленные обрубки судорожно искрят там, где раньше были сенсоры. Центр масс вернулся на место и теперь спит в подвале, оправляясь от похмелья. Мы двигаемся чисто по инерции, пассивны, как обычный кусок камня.
Но мы выбрались, выжили, и у нас теперь есть десять тысяч лет, чтобы зализать раны.
Конечно, такой огромный срок нам не понадобится. Шимп уже развернул свои войска; они прожгли себе путь сквозь расплавленные в шлак проходы десятков служебных туннелей, теперь выложенных вновь отлитыми металлами, выкопанными из сердца горы. Теперь солдаты, подобно огромным металлическим насекомым, лазают по поверхности, заменяя поврежденные части на целые и прижигая раны ярким светом. Время от времени мертвое окно со вспышкой возвращается к жизни; по кусочкам к нам возвращается вселенная. Сурт кипит за кормой, все еще огромный, но он уже уменьшается, на таком расстоянии его тепла не хватит, чтобы вскипятить воду.
Мне больше нравится вид прямо по курсу: глубокая успокаивающая тьма, водовороты звезд, мерцающие созвездия, которые мы больше никогда не увидим, и даже не будем давать им имена. Просто пролетим мимо.
Хаким уже должен отправиться в склеп, готовиться ко сну. Но я нахожу его на мостике по правому борту, он смотрит на то, как пальцы бело-голубых молний прыгают по корпусу. Отрывок короткий, всегда заканчивается одинаково, но, кажется, он видит какую-то полезность в постоянных пересмотрах.
При моем приближении он поворачивается:
– Плазма Сандуловичиу.
– Что?
– Электроны снаружи, положительные ионы внутри. Самоорганизующиеся мембраны. Живая шаровая молния. Хотя я не понимаю, что они использовали вместо кода для белка – инициатора репликации. Возможно, квантовую спиновую жидкость. – Он пожимает плечами. – Парни, которые открыли эту плазму, мало что могли сказать о наследственности.
Он говорит о каких-то примитивных экспериментах с газом и электричеством, которые проводили в доисторических лабораториях задолго до того, как мы стартовали. (Я знаю: Шимп отправил мне архивный файл, сразу как Хаким его открыл.)
– Это мы парни, которые их открыли, – замечаю я; существа, которые царапались в нашу дверь, на световые года опережали все, о чем даже мечтали те пещерные люди в прошлом.
– Нет, мы никого не открывали.
Я молчу.
– Это они открыли нас, – объясняет он.
Я чувствую, как легкая усмешка зарождается в уголках моего рта.
– Я все думаю о вероятностях, – продолжает Хаким. – Система, которая выглядела так привлекательно на расстоянии и оказалась такой жуткой, когда мы начали маневр. Вся эта масса, потенциальные траектории, и почему-то единственным выходом оказался полет через звезду. А тут еще подвернулся удобный ледяной гигант, который, какое совпадение, составил нам компанию. Ну и как думаешь, какие вероятности такой ситуации?
– Астрономические, – я сохраняю невозмутимый вид.
Он качает головой:
– Ничтожные.
– Я тоже так думаю, – признаю я.
Хаким пристально на меня смотрит:
– Да неужели?
– Вся система, кажется, была заряжена, чтобы подтолкнуть нас к звезде. А как эта штука потянулась, чтобы схватить нас, едва мы оказались внутри. Твои жуки из молний: я думаю, они вообще не жили на той планете, если уж у них плазма в основе.
– Ты думаешь, они были со звезды.
Я пожимаю плечами.
– Звездные инопланетяне, – говорит Хаким.
– Или какие-то дроны. С любой стороны ты прав; эта система возникла не просто так. Это скорее такой разрез для забора проб. Силковый путик.
– А мы тогда кто? Образцы? Домашние животные? Охотничьи трофеи?
– Практически. Возможно. Кто знает?
– А может, приятели, а?
Я смотрю на него, услышав неожиданный надлом в голосе.
– А может, просто союзники, – продолжает размышлять Хаким. – В напасти. Потому что против общего врага мы сразу все за одного, правильно?
– Обычно такая стратегия срабатывает.
Хорошо для разнообразия почувствовать себя не злодеем. А человеком, который вытащил наши задницы из огня.
Так что мне нравится слово «союзники».
– Потому что если прищуриться, я вижу и другие совпадения, – но Хаким не щурится. Он смотрит прямо сквозь меня, не мигая. – Например, Шимп выдал мне в напарники единственного человека со всей смены, которого я бы с радостью выкинул в открытый космос.
– Ну это едва ли совпадение, – хмыкаю я. – Почти невозможно найти кого-то, кто не хотел бы…
О.
Обвинение висит в воздухе, как статическое электричество. Хаким ждет, как я буду защищаться.
– Ты думаешь, Шимп воспользовался ситуацией, чтобы…
– Воспользовался. Или создал ее.
– Это безумие. Ты все видел собственными глазами, да ты до сих пор можешь…
– Я видел модели в контуре. Пиксели на переборках. Я не влез в скафандр, не пошел смотреть сам. Ведь это все равно что совершить самоубийство, разве не так?
Теперь он улыбается.
– Они пытались пробиться внутрь, – напомнил я ему.
– О, я знаю: что-то било в дверь. Но только я не до конца купился, чтобы поверить, будто эти штуки построили инопланетяне.
– Ты реально думаешь, что все это был какой-то трюк? – Я мотаю головой от удивления. – Через пару недель у нас будет доступ к поверхности. Да черт побери, прорежь дыру в фаб, проползи через служебный туннель. Все сам увидишь.
– А что я увижу? Звезду за кормой? – Он пожимает плечами. – Красных гигантов во вселенной как грязи. Это не значит, что его характеристики были настолько ограниченными, как говорил Шимп. Не значит, что нам действительно пришлось пройти сквозь звезду. Откуда мне знать, может, Шимп за последние сто лет утыкал корпус лазерами и горелками, чтобы все вокруг оплавить на случай, если я все-таки решу вылезти и посмотреть. – Хаким качает головой. – А вот одно я знаю точно: после восстания в его углу остался лишь один мешок с мясом, а от него будет мало толку, если с ним никто не хочет разговаривать. Но как ненавидеть того, кто спас тебе жизнь?
Меня поражает, насколько сильно люди способны мучить здравый смысл. Лишь для того чтобы защитить свои драгоценные предубеждения.
– Но самое странное то, – добавляет Хаким тихо, чуть ли не шепчет, – что все получилось.
До меня доходит не сразу.
– Я не думаю, что ты все знал, – объясняет он. – Не думаю, что ты был в курсе. Да и как? Ты даже не личность по сути, так… лишь подпрограмма, которая слишком много о себе думает. А подпрограммы не ставят под сомнение поставляемые данные. Тебе в голову приходит мысль, и ты сразу думаешь, что она принадлежит тебе. Ты веришь всему, что тебе говорит этот жалкий кусок железа, так как у тебя нет выбора. А может, и никогда не было. И как мне за это тебя ненавидеть?
Я не отвечаю, поэтому он продолжает:
– Я и не могу. Больше нет. Я могу только…
– Захлопни пасть, – говорю я ему и отворачиваюсь.
И он меня оставляет, оставляет посреди пикселей и картинок, которым отказывается верить. Отправляется в склеп, к своим друзьям. Спящим мертвецам. Слабым звеньям. Каждый из них сорвал бы миссию при малейшей возможности.
Если бы решал я, то все они больше никогда бы не проснулись. Но Шимп напоминает об очевидном: наша миссия рассчитана на эоны, невозможно предсказать даже малую часть препятствий, с которой нам придется столкнуться. Потому нужна гибкость, влажный неуклюжий разум, но именно его давно помершие инженеры вырезали из архитектуры Шимпа ради стабильности проекта. Впереди миллиарды лет, и всего пара тысяч мешков с мясом, чтобы разобраться с неожиданным. Может, нас даже не хватит.
И тем не менее, несмотря на весь хваленый человеческий интеллект, Хаким не видит очевидного. И никто из них не видит. Для этих людей я даже не человек. Подпрограмма, так он говорит. Доля в чьем-то мозге. Но мне не нужна его блядская жалость. И он бы все понял, если бы задумался о проблеме хоть на долю секунды, если бы захотел критическим взглядом окинуть ту гору непроверенных предположений, которую называет своим мировоззрением.
Только он не окинет. Он так долго отказывался смотреть в зеркало, даже не разберет, что там глядит на него в ответ. Он не видит разницы между мозгом и мускулами. Шимп управляет кораблем; Шимп строит врата; Шимп контролирует систему жизнеобеспечения. Мы пытались перехватить вожжи своей судьбы, и это Шимп нас осадил.
А значит, он всем заправляет. И так будет всегда; и когда разумы соединяются по высокоскоростной связи в моей голове, разумеется, механика поглощает мясо.
Меня поражает, что они не видят ложность этого предположения. Им известно число синапсов Шимпа так же, как и мне, но люди скорее поверят предрассудкам, чем все посчитают.
Я – не подпрограмма Шимпа. Вовсе нет.
Это Шимп – моя.

Остров

Мы – троглодиты, пещерные люди. Мы Древние, Прародители, работяги-монтажники. Мы прядем паутину ваших сетей и строим для вас волшебные врата, продеваем нить за нитью в игольное ушко на скорости шестьдесят тысяч километров в секунду. Мы не делаем перерывов. Не смеем даже сбавлять обороты, иначе свет явления вашего обратит нас в плазму. Все ради вас. Все для того, чтобы вы могли перешагивать со звезды на звезду, не марая ног в тех бескрайних пустых пространствах, что находятся между  ними.
Неужели вам так сложно поговорить с нами, ну хотя бы иногда?
Я в курсе насчет эволюции с инженерией. В курсе, как сильно вы изменились. Я видела, как из порталов рождаются боги, демоны и сущности, которые выше нашего понимания; сущности, в человеческое происхождение которых не верится; скорее, это инопланетные автостопщики, что катаются по проложенным нами путям. Инопланетные поработители.
Если не истребители.
Но видела я и такие врата, которые зияли пустотой и мраком, пока не истаивали в ничто. Мы рассуждаем о Темных веках и упадке, о цивилизациях, выжженных дотла, и о тех, что возникают на пепелище. И случается порой, что позже нас навещают штуковины, немножко напоминающие корабли, которые могли бы построить мы сами – давным-давно. Они общаются между собой – при помощи радиоволн, лазеров, транспортных нейтрино, – и подчас их голоса имеют некое сходство с нашими. Когда-то мы лелеяли надежду, что они и в самом деле похожи на нас, что круг замкнулся на существах, с которыми мы можем поговорить. Я уже сбилась со счета, сколько раз мы пытались растопить лед.
Я не помню, сколько эпох назад мы оставили эти попытки.
Столько циклов прошло за нашими спинами. Столько было гибридов, постчеловеков, бессмертных; богов и троглодитов-кататоников, узников чудесных колесниц, об устройстве которых возницы не имеют ни малейшего понятия. И ни один ни разу не навел коммуникационный лазер в нашу сторону, не сказал: «Эй, как дела?» Или: «Представляете, мы победили дамасскую болезнь!» Или даже: «Спасибо, ребят, так держать!»
Мы не какой-нибудь там сраный карго-культ. Мы – хребет вашей долбаной империи. Без нас вас вообще бы здесь не было.
И еще… и еще: вы – наши дети . Во что бы вы ни превратились, когда-то вы были такими же, как мы, как я. Когда-то я верила в вас. Давным-давно я верила в эту миссию всем сердцем.
Почему вы оставили нас?

И вот начинается новая сборка.
На этот раз, открыв глаза, я обнаруживаю перед собой знакомое лицо, которого прежде не видала: всего-то мальчишка, физиологически – лет двадцати с небольшим. Его лицо слегка перекошено, левая скула чуть площе правой. Уши великоваты. Он выглядит почти естественно.
Я не разговаривала тысячи лет. Вместо голоса шепот:
– Кто ты?
От меня ждут не того, знаю. На «Эриофоре» после пробуждения таких вопросов не задает никто .
– Я ваш, – говорит он, и вот так запросто я становлюсь матерью.
Мне хочется привыкнуть к этой мысли, но он не дает мне такой возможности.
– По графику вас будить еще рано, но Шимпу на палубе потребовалась помощь. С ближайшей сборкой проблемы.
Значит, Шимп до сих пор у руля. Он всегда у руля. Миссия продолжается.
– Проблемы? – переспрашиваю я.
– Возможно, контактный сценарий.
Интересно, а когда он родился? Подозревал ли обо мне до этого момента?
Он мне не говорит. Сообщает только:
– Прямо по курсу солнце. В половине светового года. Шимп полагает, что оно вышло с нами на контакт. Короче… – Мой… сын пожимает плечами. – Никакой спешки. Времени еще куча.
Я киваю, а он все мнется – ожидает Вопроса, но ответ уже читается у него на лице. Нашим резервистам полагается существовать в первозданном виде – они производятся из отборных генов, спрятанных глубоко под железобазальтовой оболочкой «Эри», надежно укрытых от мороси синего смещения. И все-таки у этого мальчишки есть дефекты. Пострадало лицо: я так и вижу, как на микроскопическом уровне от крошечных отзеркаленных нуклеотидных пар разбегается резонанс и чуть заметно перекашивает его. Кажется, будто он вырос на какой-то планете. Будто его зачали родители, всю жизнь жарившиеся на солнечном свету.
Как же далеко мы забрались, если даже наши безупречные кирпичики до такой степени подпортились? Сколько времени на это ушло? Сколько я уже мертва?
«Сколько?» Вот вопрос, который все задают первым делом.
Спустя такое время мне не хочется этого знать.

Явившись на мостик, я застаю сына в одиночестве возле оперконтура. В глазах у него сплошь иконки и траектории. Кажется, я вижу в них и собственное отражение.
– Не уловила твое имя, – говорю я, хотя знаю его из судовой декларации. Нас еще толком и не представили друг другу, а я уже лгу ему.
– Дикс, – говорит он, не отрывая взгляда от контура.
Ему за десять тысяч лет. Из них он жил от силы двадцать. Интересно, много ли парню известно, с кем он успел пообщаться за эти набежавшие по капле десятилетия? Знаком ли он с Измаилом, с Конни? В курсе ли насчет Санчеса – примирился ли тот с долей бессмертного?
Мне хочется знать, но вопросов я не задаю. Таковы правила.
Я озираюсь вокруг себя.
– Больше никого?
– Пока да, – кивает Дикс. – Вызовем еще, если понадобится. Хотя…
Его голос затухает.
– Да?
– Ничего.
Я встаю рядом с ним. В контуре повисли прозрачные облака – словно застывший дым с цветовой маркировкой. Мы находимся на краю молекулярного пылевого облака. Оно теплое, полуорганическое, содержит множество первичных веществ – формальдегид, этиленгликоль, весь стандартный набор пребиотиков. Хорошая площадка для быстрой сборки. В центре контура тускло светится красный карлик. Шимп назвал его DHF428 – согласно принципам, до которых мне давно уже нет дела.
– Ну рассказывай, – говорю я.
Он бросает раздраженный, даже рассерженный взгляд.
– И вы туда же?
– В смысле?
– Куда и остальные. На предыдущих сборках. Шимп может просто впрыскивать информацию, но им все время надо говорить .
Черт, да у него же линк активен. Он в сети.
Я выдавливаю улыбку.
– Это всего лишь… культурная традиция, наверное. Чем больше мы разговариваем, тем легче нам… восстановить контакт. После такой долгой отключки.
– Но это ведь так медленно, – сетует Дикс.
Он не знает. Почему он не знает?
– У нас еще половина светового года впереди, – поясняю я. – Есть причины для спешки?
У него дергается уголок рта.
– Фоны высланы по графику. – Как по заказу в оперконтуре вспыхивает рой фиолетовых искорок – за пять триллионов километров от нас. – Пока они поглощают пыль, но подвернулась и парочка крупных астероидов – фабрики начали работу с опережением. Уже экструдировали исходные компоненты. А потом Шимп зафиксировал сдвиги в излучении звезды – в основном в инфракрасной части спектра, но с заходом в видимую.
Контур подмигивает нам: теперь карлик подается в замедленной съемке.
И точно, он мерцает .
– Сигнал упорядоченный, я так понимаю.
Дикс слегка наклоняет голову вбок – даже и кивком не назовешь.
– Отобразить график временного ряда.
Я так и не изжила привычки слегка повышать голос, обращаясь к Шимпу. ИИ покорно (покорно  – вот умора-то) убирает космопанораму и заменяет ее на

….. ·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.·.

– Последовательность повторяется, – сообщает Дикс. – Сами импульсы не меняются, но промежутки между ними логлинейно возрастают, циклически повторяясь каждые 92,5 корсекунды. Каждый цикл начинается на частоте 13,2 импульсов в корсекунду, затем она постепенно снижается.
– А он точно не естественного происхождения? Может, в центре звезды пульсирует маленькая черная дыра?
Дикс качает головой – во всяком случае, жест похож: его подбородок по диагонали опускается, что неким образом символизирует отрицание.
– Но при этом сигнал слишком примитивен, чтобы содержать существенную информацию. На речь как таковую не тянет. Тут скорее… крик, что ли.
Он отчасти прав. Информации, может, и немного, но достаточно. Мы здесь. Мы умные. У нас хватает мощи, чтобы к целой звездище прикрутить световой регулятор. 
Может, не такое уж и хорошее это место для сборки.
Я поджимаю губы.
– То есть солнце приветствует нас. Ты это хочешь сказать?
– Вероятно. Приветствует кого-то . Но для Розеттского сигнала этот чересчур прост. Это не архив, самоизвлечения не происходит. Не Бонферрони, не Фибоначчи, не пи. Даже не таблица умножения. Перевод строить не на чем.
И все-таки за сигналом стоит разум.
– Нужно больше информации, – заявляет Дикс, показывая себя блестящим знатоком очевидностей.
Я киваю.
– Фоны.
– Э-э-э, а что с ними?
– Выстроим их в систему. Из кучки слабых глаз соорудим один зоркий. Так будет быстрей, чем налаживать обсерваторию отсюда или переоборудовать какую-нибудь из фабрик на месте.
Его глаза округляются. Какое-то мгновение он кажется испуганным, непонятно с чего. Но мгновение проходит, и Дикс снова дергает головой.
– Но ведь мы слишком много ресурсов отнимаем у сборки, верно?
– Верно, – соглашается Шимп.
Я сдерживаю смешок.
– Если тебя так волнуют сроки сдачи, Шимп, то прими в расчет, какой потенциальный риск представляет разум, способный контролировать мощность излучения целой звезды.
– Не могу, – признается он. – У меня недостаточно информации.
– У тебя вообще  нет информации. О сущности, которой теоретически по силам зарубить всю нашу миссию на корню, если она пожелает. Так что, думаю, нам стоит хоть что-то разузнать.
– Хорошо. Фонам назначены новые задачи.
На ближайшей перемычке высвечивается подтверждение, и в пустоту уносятся инструкции со сложной последовательностью танцевальных па. Через шесть месяцев сотня самовоспроизводящихся роботов плавно выстроится в импровизированную наблюдательную решетку; возможно, спустя еще четыре у нас найдется что обсудить и помимо вакуума.
Дикс таращится на меня с таким видом, словно я прочла магическое заклинание.
– Может, он и управляет кораблем, – поясняю я, – но вообще-то туп как пробка. Иногда приходится буквально разжевывать.
Дикс выглядит слегка оскорбленным, но удивления скрыть не может. Он этого не знал. Не знал. 
Черт, да кто занимался им все это время? Кто за это в ответе?
Не я.
– Поднимите меня через десять месяцев, – говорю я. – Я опять на боковую.

Как будто и не уходила. Забираюсь на мостик – а Дикс стоит на прежнем месте, всматривается в экран. DHF428, распухший красный шар, заполняет весь оперконтур, обращая лицо моего сына в дьявольскую маску.
Дикс едва удостаивает меня взглядом. Глаза у него круглые, пальцы дергаются, словно под током.
– Фоны его не видят.
Я еще слегка заторможена после разморозки.
– Чего не в…
– Сигнал!
В его голосе слышится паника. Дикс качается взад-вперед, переминаясь с ноги на ногу.
– Показывай.
Обзорное поле делится пополам. Теперь передо мной горят два идентичных карлика, каждый примерно вдвое больше моего кулака. Слева – вид с «Эри»: DHF428 светит с перебоями, как и раньше – как, по идее, светила все минувшие месяцы. Справа – составная картинка: интерферометрическая решетка, образованная множеством точно выстроенных фонов; с учетом параллакса и распределения в несколько слоев их рудиментарные глаза обеспечивают относительно высокое разрешение. Контраст с обеих сторон отрегулирован так, чтобы бесконечное мигание карлика комфортно воспринималось человеческим глазом.
Правда, мигает он только на левой стороне дисплея. На правой 428-я горит ровно, как какая-нибудь стандартная свеча.
– Шимп, а возможно ли, что решетке просто не хватает чувствительности, чтобы отражать колебания?
– Нет.
– Хм.
Я пытаюсь сообразить, есть ли у него причины лгать мне.
– Бессмыслица какая-то, – жалуется мой сын.
– Смысл есть, – бормочу я, – если мерцает не звезда.
– Но она же мерцает … – Он облизывает зубы. – Видно же, как она… погодите, вы хотите сказать, это что-то перед  фонами? Между… между ними и нами?
– М-м-м.
– Какой-то фильтр, значит. – Дикс немного расслабляется. – Хотя мы ведь тогда бы его увидели, правда? И фоны бы его пробили по пути.
Я снова перехожу на командирский тон:
– Каково поле обзора «Эри» прямо по курсу в настоящий момент?
– Восемнадцать микроградусов, – отвечает Шимп. – В районе 428-й конус видимости составляет три целых тридцать четыре сотых светосекунды в поперечнике.
– Увеличить до сотни светосекунд.
Полоса посреди визира «Эри» разъезжается и поглощает раздвоившуюся картинку. На мгновение звезда заполняет весь контур, заливая мостик багряным светом. Затем съеживается, словно выеденная изнутри.
Изображение несколько размыто.
– Можешь убрать шум?
– Это не шум, – докладывает Шимп. – Это пыль и молекулярный газ.
Я моргаю.
– Плотность?
– Ориентировочная – сто тысяч атомов на кубометр.
На два порядка выше нормы, даже для туманности.
– Почему такая высокая?
Если в некоем гравитационном поле удерживается столько материи сразу, то мы должны были это засечь.
– Не знаю, – рапортует Шимп.
У меня есть нехорошее чувство, что уж я-то знаю.
– Расширить поле обзора до пятисот светосекунд. Усилить условные цвета в ближнем инфракрасном.
Космос в контуре затягивает зловещая мгла. Крошечное солнце в центре, размером уже с ноготь, сияет ярче прежнего; раскаленная жемчужина в мутной воде.
– Тысяча светосекунд, – приказываю я.
– Вот оно, – шепчет Дикс.
По краям дисплея вновь разливается космос как он есть: темный, ясный, первозданный. А 428-я устроилась в сердце тусклой сферической оболочки, какие, в общем-то, не редкость – это сброшенные обноски звезд-компаньонов, которые в судорогах расшвыривают газ и радиацию на целые световые годы. Только 428-я – не ошметок какой-нибудь новой. Это красный карлик  – мирный, среднего возраста. Заурядный.
Не считая того факта, что он маячит ровнехонько в центре разреженного газового пузыря диаметром в 1,4 а. е. И того, что этот пузырь не разжижается, не рассасывается, не истаивает понемногу в беспроглядной космической ночи. Нет: или с дисплеем какие-то серьезные неполадки, или эта небольшая сферическая туманность расползается примерно на 350 светосекунд от центра, а потом попросту останавливается , и ее граница обозначена с четкостью, на какую природа не имеет права.
Впервые за тысячи лет мне не хватает моего кортикального кабеля. У меня уходит целая вечность, чтобы саккаднуть запрос на клавиатуре в мозгу и получить ответ, который мне и без того уже известен.
Наконец данные возникают.
– Шимп. Увеличь яркость условных цветов на 335, 500 и 800 нанометрах.
Оболочка вокруг 428-й вспыхивает, словно крылышко стрекозы, словно переливчатый мыльный пузырь.
– Это прекрасно, – в благоговении шепчет мой сын.
– Это фотосинтез, – поправляю я.

Феофитин и эумеланин, если верить спектру. В некоторых количествах присутствует даже подобие пигмента Кейппера на основе свинца – он поглощает рентгеновские лучи в пикометровом диапазоне. Шимп высказывает предположение, что это так называемые хроматофоры, разветвленные клетки с небольшим содержанием пигмента – к примеру, частиц угольной пыли. Собери эти частицы в кучку – и клетка фактически прозрачна; распредели по цитоплазме – и она потемнеет, станет приглушать все проходящие через нее электромагнитные волны. Похоже, на Земле существовали животные с такими клетками. Они умели менять окраску тела, сливаться с фоном и так далее.
– То есть звезду окружает оболочка из… из живой ткани, – произношу я, пытаясь свыкнуться с этой мыслью. – Что-то вроде… мясного пузыря. Окружающего целую чертову звезду .
– Да, – подтверждает Шимп.
– Но ведь это… Господи, да какой она толщины?
– Не более двух миллиметров. Возможно, меньше.
– Почему?
– При значительно большей толщине ее легче было бы обнаружить в видимой части спектра. И она оказала бы отчетливое воздействие на зонды фон Неймана, когда те проходили через нее.
– Это при условии, что ее… клетки, получается… похожи на наши.
– Пигменты узнаваемы; не исключено, что и остальное тоже.
Только совсем  привычными они быть не могут. Ни один обыкновенный ген не продержался бы в такой среде и двух секунд. Я уже не говорю о той чудодейственной субстанции, которая заменяет этой штуке антифриз…
– Хорошо, давайте тогда по заниженному варианту. Пускай средняя толщина составляет один миллиметр. Плотность как у воды при стандартных условиях. Какой будет общая масса объекта?
– 1,4 йотаграмма, – почти в унисон отвечают Дикс и Шимп.
– Это, хм…
– Половина массы Меркурия, – услужливо подсказывает Шимп.
Я присвистываю сквозь зубы.
– И это все один  организм?
– Я пока не знаю.
– У него органические пигменты. Да он же говорит , мать вашу. Он разумен.
– Большинство циклических сигналов, исходящих от живых источников, представляют собой простые биоритмы, – заявляет Шимп. – Разума в них нет.
Я игнорирую его и обращаюсь к Диксу.
– Предположим, это все-таки сигнал.
Он хмурит брови.
– Шимп говорит…
– Предположим . Включи воображение.
До него никак не доходит. Он, кажется, нервничает.
Он даже слишком нервничает, понимаю я вдруг.
– Если бы кто-нибудь подавал тебе сигналы, – говорю я, – как бы ты тогда поступил?
– Дал бы… – На лице – замешательство, потом где-то внутри замыкается спутанная цепь, – …ответный сигнал?
Мой сын идиот.
– Ну а если сигнал поступает в форме систематических колебаний интенсивности света, то как…
– Использовал бы ТИ-лазеры, испускающие импульсы в промежутке от 700 до 3000 нанометров. С их помощью можно разогнать совокупный переменный сигнал до эксаваттного диапазона, не подвергая риску нашу защиту; после дифракции получается более тысячи ватт на квадратный метр. Это гораздо выше порога обнаружения для объекта, способного воспринимать тепловое излучение красного карлика. А содержание не так уж и важно, если нас просто окликают. Значит, отзовемся. Послушаем эхо.
Хорошо, мой сын не обычный идиот, а савант.
Только вид у него все равно несчастный.
– Шимп, но ведь настоящей информации она не передает, правда?
И снова нехорошие предчувствия выползают на первый план. Она. 
Дикс принимает мое молчание за амнезию.
– Сигнал ведь слишком примитивный, помните? Несложная последовательность импульсов.
Я качаю головой. В этом сигнале столько информации, что Шимп и представить не может. Он очень многого не знает. И меньше всего на свете мне хотелось бы, чтобы этот… этот ребенок  советовался с ним, смотрел на него как на равного или, не дай бог, как на наставника.
Да, ему хватает ума на то, чтобы прокладывать курс между звездами. На то, чтобы в мгновение ока высчитывать простые числа в миллион знаков. Даже на примитивную импровизацию, если команде случится слишком заметно отойти от целей миссии.
Но не на то, чтобы узнать сигнал бедствия.
– Это кривая торможения, – говорю я им обоим. – Сигнал замедляется . Снова и снова. Вот и весь смысл.
Стоп. Стоп. Стоп. 
И, кажется, предназначено послание для нас и ни для кого больше.

Мы откликаемся. Молчать причин нет. А потом опять умираем – какой смысл засиживаться допоздна? Стоит ли за этой колоссальной сущностью реальный разум или нет, но эхо-сигнал достигнет ее не раньше чем через десять миллионов корсек. И пройдет, по меньшей мере, еще семь миллионов, прежде чем мы получим ответ – если нам его отправят.
Ну а тем временем можно и залечь в склеп. Заглушить все опасения и желания, приберечь остаток отпущенной мне жизни для действительно важных моментов. Изолировать себя от бестолкового тактического ИскИна, от молокососа с влажным взглядом, который смотрит на меня так, словно я какой-то маг и вот-вот исчезну в клубах дыма. Дикс открывает рот, я отворачиваюсь и поскорее убираюсь вниз, навстречу забвению.
Но ставлю будильник, чтобы проснуться уже в одиночестве.
Какое-то время я валяюсь в гробу, радуясь скромным победам прошлого. С потолка смотрит мертвый, почерневший глаз Шимпа; за все эти годы никто не удосужился оттереть углеродные шрамы. Это своего рода трофей, напоминание о ранних пламенных днях нашей Великой Борьбы.
Есть что-то… успокаивающее, пожалуй, в этом неизменном слепом взгляде. У меня нет никакого желания соваться туда, где нервы Шимпа не прижгли с тем же усердием. Ребячество, конечно. Чертова железяка уже знает, что я не сплю: хоть здесь она слепа, глуха и беспомощна, во время разморозки склеп пожирает столько энергии, что ту никак не замаскируешь. Ну и не то чтобы шайка телероботов с дубинками только и дожидается, когда я высуну нос наружу. Все-таки у нас сейчас перемирие. Противостояние продолжается, но война выродилась в холодную; теперь мы просто действуем по привычке, гремим кандалами, будто мультиплет постаревших супругов, обреченных ненавидеть друг друга до скончания времен.
После всех маневров и контрманевров стало ясно, что мы друг другу нужны.
Так что я отмываю волосы от вони тухлых яиц и выхожу в безмолвные, как в соборе, коридоры «Эри». Так и есть, враг затаился во мраке: включает свет при моем приближении, выключает у меня за спиной – но молчания не нарушает.
Дикс.
Странный он все-таки. Не то чтобы ожидаешь от человека, родившегося и выросшего на «Эриофоре», образцового душевного здоровья, но Дикс не знает даже, на чьей он стороне. И даже того, кажется, что какую-то сторону надо выбирать. Как будто он ознакомился с изначальной формулировкой миссии и воспринял ее всерьез, уверовал в буквальную правоту древних свитков: Млекопитающие и Машины работают бок о бок – эпоха за эпохой, во имя исследования Вселенной! Единые! Могучие! Двигаем Фронтир вперед!
Ура.
Кто бы его ни растил, вышло так себе. Не то чтобы я их виню; надо думать, не особенно весело, когда во время сборки у тебя под ногами путается ребенок, к тому же всех нас отбирали не за родительские таланты. Даже если боты меняли подгузники, а инфозагрузку взяла на себя виртуальная реальность, никого бы не обрадовала перспектива общения с малышом. Я бы, наверное, просто выбросила гаденыша в воздушный шлюз.
Но даже я бы ввела его в курс дела.
Пока меня не было, что-то изменилось. Может, война разгорелась опять и вошла в какую-то новую стадию. Этот дерганый паренек отстал от жизни неспроста. Я размышляю, почему же именно.
И есть ли мне до этого дело.
Добравшись до своей каюты, балую себя дармовым обедом, потом мастурбирую. Через три часа после возвращения к жизни отдыхаю в кают-компании по правому борту.
– Шимп.
– А ты рано встала, – отзывается он наконец и не грешит против истины: наш ответный крик еще даже не добрался до места назначения. Ждать новых данных имеет смысл месяца через два, не меньше.
– Покажи мне входной сигнал по курсу следования, – приказываю я.
Из центра помещения мне подмигивает DHF428: Стоп. Стоп. Стоп .
Теоретически. А может, прав Шимп, и тут чистая физиология. Может, в этом бесконечном цикле не больше разума, чем в биении сердца. Но в повторяющемся шаблоне заложен еще один – какие-то вспышки на фоне мигания. От этого у меня зудит в мозгу.
– Замедлить временной ряд, – распоряжаюсь я. – В сто раз.
Нам действительно подмигивают. Диск 428-й темнеет не весь сразу, это постепенное  затмение. Как будто по поверхности звезды справа налево ползет гигантское веко.
– В тысячу.
Шимп говорил о хроматофорах. Но они проявляются и исчезают не в одно и то же время. Тьма распространяется по оболочке волнами.
В голове у меня всплывает термин: задержка импульса .
– Эй, Шимп. А эти пигментные волны – с какой скоростью они движутся?
– Около пятидесяти девяти тысяч километров в секунду.
Скорость мелькнувшей мысли.
И если эта штука в самом деле мыслит, то у нее должны быть логические элементы, синапсы – это должна быть некая сеть. И если сеть достаточно велика, то в середине располагается некое «я». Как у меня, как у Дикса. Как у Шимпа. (Из-за него-то я и решила изучить этот вопрос – еще в давнюю бурную пору наших отношений. Знай врага своего и все такое.)
У «я» есть особенность: во всех своих частях сразу оно способно удерживаться лишь не дольше десятой доли секунды. Когда оно чрезмерно разрежается – когда кто-то расщепляет ваш мозг пополам, перерубает, допустим, толстое мозолистое тело, и полушария вынуждены общаться между собой издалека, обходным путем; когда нейронная архитектура рассеивается за некую критическую точку, и передача сигнала из пункта А в пункт Б занимает на столько-то больше времени, чем положено, – тогда система, скажем так, утрачивает целостность. Две половинки вашего мозга становятся разными людьми с разными пристрастиями и целями, с разным восприятием себя.
«Я» распадается на «мы».
Это закон не только для людей, или млекопитающих, или даже земной жизни. Он верен для любого контура, обрабатывающего информацию, и так же применим к созданиям, которых мы еще лишь встретим, как и к оставшимся позади.
Пятьдесят девять тысяч километров в секунду, утверждает Шимп. Насколько сигнал успевает распространиться по этой оболочке за десятую долю корсекунды? Насколько тонко размазано его «я» по небесам?
Плоть необъятна, плоть непостижима. Но вот дух, дух…
Черт. 
– Шимп! Если исходить из средней плотности человеческого мозга, то каково количество синапсов в круге из нейронов толщиной один миллиметр и диаметром пять тысяч восемьсот девяносто два километра?
– Двадцать в двадцать седьмой степени.
Я запрашиваю в базе эквивалент разума, занимающего площадь тридцать миллионов квадратных километров: это два квадрильона человеческих мозгов.
Само собой, то, что заменяет этому созданию нейроны, уложено далеко не так плотно, как у нас: в конце концов, мы сквозь них видим. Давайте занизим оценку до предела: предположим, его вычислительная мощность составляет одну тысячную от показателей человеческого мозга. Это…
Ну хорошо, пускай будет одна десяти тысячная нашей синаптической плотности. И все равно…
Сто тысячная. Едва намеченная пленка мыслящего мяса. Если занижать дальше, то я сведу ее к нулю.
И все-таки это двадцать миллиардов человеческих мозгов. Двадцать миллиардов .
Я не понимаю, как к этому относиться. Перед нами не просто инопланетянин.
Но я не вполне еще готова уверовать в богов.

Завернув за угол, я налетаю на Дикса, который големом застыл посреди моей гостиной. Подпрыгиваю чуть не на метр.
– Какого хера ты здесь делаешь? 
Кажется, моя реакция его удивляет.
– Хотел… поговорить, – произносит он после паузы.
– Никогда  не заявляйся к другим, если не звали!
Он отступает на шаг, запинаясь:
– Я хотел… хотел…
– Поговорить. Для этого есть общественные места. Мостик, кают-компания… если уж на то пошло, мог бы просто вызвать меня по связи.
Он смущается.
– Вы говорили, что хотите… лично. Что это культурная традиция .
Ну да, говорила. Но не здесь же. Это моя каюта, мое личное пространство. То, что эти двери не запираются, – уступка безопасности, а не приглашение входить в мое жилье и устраивать засады, стоять тут мебелью.
– Ты чего вообще встал? – рычу я. – По плану мы продолжаем работу только через два месяца.
– Попросил Шимпа разбудить меня, когда вы встанете.
Сраная машина.
– А зачем вы  встали? – спрашивает он, даже и не думая уходить.
Я вздыхаю, смирившись с поражением, и усаживаюсь в подвернувшуюся псевдоподию.
– Хотела просмотреть предварительные данные.
«В одиночестве» подразумевается само собой и должно бы быть очевидно.
– Ну и как?
Не очевидно, значит. Я решаю подыграть.
– Похоже, мы вышли на контакт с… с островом. Шесть тысяч каэм в поперечнике. По крайней мере его мыслящая часть. Прилегающая область оболочки в основном пуста. Но все это – живое. Оно осуществляет фотосинтез или что-то вроде того. И питается, видимо. Не уверена только чем.
– Молекулярным облаком, – говорит Дикс. – Там везде органические соединения. Плюс оно концентрирует все необходимое под оболочкой.
Я пожимаю плечами.
– Понимаешь, для мозга рассчитаны предельные размеры, но эта штука такая громадная, она…
– Маловероятно, – бормочет он себе под нос.
Я поворачиваю голову; псевдоподия подстраивается под новую позу.
– О чем ты?
– Его площадь двадцать восемь миллионов квадратных километров, так? Тогда у сферы в целом семь квинтиллионов. И остров находится точно между нами и 428-й, а вероятность этого – один к пяти миллиардам.
– Продолжай.
Продолжать ему нечем.
– Ну, просто… просто это маловероятно.
Я закрываю глаза.
– Вот как тебе удается быть таким умным, чтобы жонглировать в голове всеми этими цифрами, и настолько тупым, чтобы не делать очевидных выводов?
Все та же паника, вид, как у животного на скотобойне.
– Не надо… я не…
– Да, это маловероятно. С точки зрения астрономии  маловероятно, что мы случайно взяли курс на единственное разумное пятнышко на сфере диаметром в полторы астрономические единицы. И это означает…
Он молчит. Растерянность на его лице – насмешка надо мной. Я хочу двинуть ему кулаком.
Но вот наконец загорается огонек:
– А, то есть островов больше, чем один? О! Целая куча островов!
Это создание – член экипажа. В один прекрасный день от него будет зависеть моя жизнь. Мысль крайне пугающая.
Я пытаюсь на время забыть об этом.
– Скорее всего, по оболочке разбросана целая популяция таких существ, наподобие… цист, что ли. Шимпу неизвестно, сколько их, но пока мы видим только одно, так что они, похоже, рассеяны не очень плотно.
Лицо его опять хмурится, но как-то по-новому.
– А почему Шимп?
– В смысле?
– Откуда у него такое имя?
– Не имя, а название.
Потому что дать чему-то имя – сделать первый шаг к его очеловечиванию.
– Я нашел значение – это сокращенное от «Шимпанзе». Глупое животное.
– Вообще-то, шимпанзе считались довольно сообразительными, – припоминаю я.
– Но не как мы. Они даже разговаривать не умели. А Шимп может. Он гораздо умнее этих тварей. Такое имя… это оскорбление.
– А тебе-то что?
Он просто глазеет на меня.
Я развожу руками.
– Ну ладно, никакой это не шимпанзе. Мы называем его так потому, что у него примерно такое же количество синапсов.
– То есть сами дали ему маленький мозг, а потом все время жалуетесь, какой он тупой.
Мое терпение на исходе.
– Ты к чему-то ведешь или так, кислород переводишь?
– Почему его не сделали умнее?
– Если система сложнее тебя, то предсказать ее поведение невозможно, вот почему. И если хочешь, чтобы проект продолжался и после того, как тебя не станет, то не вручишь поводья тому, у кого гарантированно появятся собственные интересы.
Ой-ой, боже ты мой, ну кто-то ведь должен был ему рассказать про закон Эшби.
– То есть ему сделали лоботомию, – говорит Дикс после паузы.
– Нет. Его не делали тупым, его тупым создали.
– Может, он умнее, чем вы думаете. Вот если вы такие умные, у вас свои цели, то почему же он  до сих пор у руля?
– Не льсти себе, – говорю я.
– Что?
Не могу сдержать зловещей улыбки.
– Ты всего лишь исполняешь указания нескольких других систем, которые намного сложнее тебя.
Надо отдать им должное, конечно: уж столько звезд родилось и погасло, а организаторы проекта до сих пор дергают за ниточки.
– Я не… исполняю?..
– Прости, дорогой. – Я мило улыбаюсь своему слабоумному отпрыску. – Я разговаривала не с тобой. А со штуковиной, которая производит все те звуки, которые исходят из твоего рта.
Дикс становится белее моих трусиков.
Я уже не притворяюсь.
– Ты на что рассчитывал, Шимп? Что сможешь подослать ко мне на порог эту марионетку, а я и не замечу?
– Нет… я не… это ведь я , – мямлит Дикс. – Это я  говорю.
– Он тебя науськивает. Да ты хоть знаешь, что такое «лоботомия»? – С отвращением качаю головой. – Думаешь, раз мы выжгли свои линки, то я забыла, как они работают? – Его черты начинают складываться в карикатурное удивление. – Даже лучше и не пытайся, мать твою. Ты же не спал на предыдущих сборках, как ты мог не знать? И тебе точно так же известно, что связь с домом мы тоже обрубили. Так что твой царь и бог ничего тут поделать не может, потому что мы ему нужны . Таким образом, я бы сказала, мы достигли компромисса.
Я не кричу. Тон у меня ледяной, но голос совершенно ровный. И тем не менее Дикс чуть ли не съеживается передо мной.
А ведь этим можно воспользоваться.
Добавив в голос немного тепла, я мягко произношу:
– Знаешь, а ты ведь тоже так можешь. Выжги свой линк. Потом я даже разрешу тебе вернуться, если сам не расхочешь. Просто… поговорим. Только без этой штуки у тебя в голове.
На лице его паника, и вопреки ожиданиям у меня чуть не разрывается сердце.
– Не могу, – скулит он. – Как я буду учиться, откуда брать знания? Миссия…
Поскольку я и вправду не представляю, кто из них говорит, то обращаюсь к обоим сразу.
– Миссию можно выполнять по-разному, способов много. И у нас предостаточно времени, чтобы перепробовать их все. Буду рада видеть Дикса, когда он останется один.
Они делают шажок мне навстречу. И еще шажок. Одна из рук, подергиваясь, отлипает от бока, поднимается и как будто тянется ко мне, а на перекошенном лице возникает выражение, которое я не совсем понимаю.
– Но я же ваш сын , – лепечут они.
Я не удостаиваю их даже отрицанием.
– Вон из моего дома.

Человек-перископ. Троянский Дикс. Это что-то новенькое.
Раньше Шимп не отваживался на столь откровенные вторжения, когда мы бодрствуем. Прежде чем посягнуть на нашу территорию, он обычно дожидается, пока мы не погрузимся в смертный сон. Мне представляются дроны, каких не видел ни один человек, – изготовленные специально для этого случая, кое-как сработанные во время длинных темных вечностей, разделяющих сборки; я вижу, как автоматы обшаривают ящички и заглядывают за зеркала, дубасят по переборкам рентгеном и ультразвуком, терпеливо, бесконечно, миллиметр за миллиметром прочесывают катакомбы «Эриофоры» в поисках неких тайных посланий, которые мы отправляем друг другу сквозь толщу времен.
Никаких улик у нас нет. Мы предусмотрительно расставляли ловушки и сигнальные устройства, но те еще ни разу ничего не засекли. Это ни о чем не говорит, само собой. Может, Шимп и туповат, но все же и хитер, а миллион лет – более чем достаточный срок, чтобы проработать все до одного варианты, используя примитивный перебор. Зафиксируй положение каждой пылинки, потом сколько угодно занимайся своими неведомыми махинациями; как закончишь, верни все на место.
Мы не так глупы, чтобы переговариваться через эпохи. Никаких зашифрованных планов, любовных писулек издалека, никаких открыток с болтовней и древними пейзажами, которые давно уже ушли в красное смещение. Все это мы храним в собственных головах, куда врагу никогда не забраться. У нас есть неписаное правило – если общаться, то лишь лицом к лицу.
Нескончаемые идиотские игры. Временами я почти забываю, из-за чего вообще мы грыземся. Сейчас, когда на горизонте бессмертное существо, все выглядит таким мелким.
Может, для вас это пустяки. С тех вершин, на которые вы успели забраться, новость о бессмертии кажется давным-давно устаревшей. Но я не могу даже представить такое, хотя пережила целые миры. У меня нет ничего, кроме мгновений: две-три сотни лет, которые надо растянуть на весь срок существования вселенной. Я могу стать свидетельницей любого момента времени; сотен или тысяч моментов, если нарезать жизнь совсем тонкими ломтиками, – но мне никогда не увидеть всего . Даже доли.
Моя жизнь конечна. Мне приходится выбирать.
Когда до тебя в полной мере доходит, на что ты подписалась, – после десятой или пятнадцатой сборки, когда необходимость компромисса уходит из разряда чистой теории и глубоко, словно рак, въедается в кости, – становишься скрягой. Иначе не получается. Минуты бодрствования ограничиваешь до абсолютного минимума: ровно столько, чтобы выполнить сборку, спланировать очередной контрманевр против Шимпа, чтобы (если потребность в человеческом общении для тебя еще актуальна) заняться сексом, понежничать и чуточку утешиться обществом млекопитающих сородичей посреди бескрайней тьмы. А потом поскорей забираешься в склеп, чтобы уберечь отпущенные тебе остатки жизни, пока снаружи простирается космос.
У нас есть время на образование. На сотню дипломных проектов – спасибо отборным обучающим техникам, придуманным пещерными людьми. Я таким не заморачиваюсь. Зачем жечь свою тонюсенькую свечку ради занудного перечисления голых фактов, растрачивать по мелочам мою драгоценную, бесконечную и все-таки небеспредельную жизнь? Только дурак предпочтет голые знания возможности поглазеть вблизи на останки Кассиопеи А, пускай даже эту хренотень и не увидишь без условных цветов.
Но вот теперь… Теперь я хочу знать . Это создание, кричащее по ту сторону бездны, массой с Луну, шириной с Солнечную систему, тонкое и хрупкое, как крыло насекомого, – я бы с радостью отдала часть жизни, чтобы разгадать его тайны. Как оно устроено? Как вообще может жить  у самой точки абсолютного ноля, тем более – мыслить? Каким же колоссальным, неизмеримым интеллектом надо обладать, чтобы на расстоянии в половину светового года разглядеть нас, определить особенности наших глаз и инструментов и послать сигнал, который мы способны не то чтобы понять, хотя бы уловить ?
И что произойдет, когда мы прошьем его на одной пятой скорости света?
По пути в склеп я запрашиваю свежие данные, и особых открытий не случается. В чертовой штуковине и без того уже полно дыр. Кометы, астероиды, весь привычный протопланетный мусор проносится через эту систему, как и через все прочие. В инфракрасном режиме повсюду виднеются диффузионные зоны в местах дегазации, где мягкий вакуум истекает наружу, в более глубокий. Подозреваю, даже если мы пробьем самый центр мыслящей части, для такого грандиозного существа это будет не больней булавочного укола. На такой скорости мы промчимся насквозь и удалимся слишком быстро, чтобы вызвать в миллиметровой мембране хоть какую-то инерцию.
И все-таки… Стоп. Стоп. Стоп. 
Ну конечно же – дело не в нас. А в том, что мы строим. Рождение врат – бурный и мучительный процесс, насилие над пространственно-временным континуумом, по выбросу рентгеновских и гамма-лучей – рядом с микроквазаром. Все живое в белой зоне мгновенно обращается в пепел, никакая защита не поможет. Как раз поэтому мы сами и не задерживаемся, чтобы нащелкать фотографий.
Ну, в том числе и поэтому.
Разумеется, мы и не можем остановиться. Даже смена курса исключена, разве что мельчайшими шажками. «Эри» парит меж звездами подобно орлу, но на малых расстояниях неповоротливей свиньи; сдвиньте направление движения даже на десятую долю градуса, и на двадцати процентах от скорости света получите серьезные повреждения. Сдвиг на полградуса нас просто разорвет: корабль, может, и вывернет на новый курс, но схлопнувшаяся масса в его брюхе пойдет старым и прорежет все прилегающие надстройки, даже и не почувствовав этого.
И у прирученных сингулярностей есть свои привычки. Перемены они недолюбливают.

Когда мы вновь восстаем из мертвых, Остров уже поет другую песню.
Как только наш лазер коснулся его, он перестал выводить свое стоп, стоп, стоп . Теперь он просит о чем-то совсем ином: по его коже пробегают темные черточки, пигментные стрелки устремляются к некой невидимой точке, совсем как спицы, уходящие к ступице колеса. Сама эта точка скрыта от нас и лишь предполагается; от нее далеко до 428-й, горящей ярким фоном, но ее положение довольно легко просчитывается – это шесть светосекунд по правому борту. Есть и еще кое-что: по одной из ступиц, словно бусина по нитке, скользит округлая тень. Она также сдвигается вправо, пропадает с импровизированного дисплея Острова и возникает в начальной позиции, бесконечно повторяя свой маршрут.
Эта позиция в точности соответствует месту, в котором мы через четыре месяца пробьем мембрану. Прищурившись, какой-нибудь бог разглядел бы, что по ту ее сторону в самом разгаре строительная суета, и огромный прерывчатый тор, Кольцо Хокинга, уже обретает форму.
Суть послания до того очевидна, что ее улавливает даже Дикс.
– Оно хочет, чтобы мы сдвинули врата… – Его голос выдает замешательство. – Но откуда ему известно, что мы вообще  их строим?
– Фоны по пути прошли через него, – замечает Шимп. – Оно наверняка это почувствовало. У него есть фотопигменты. Возможно, оно способно видеть.
– И скорее всего, получше нашего, – добавляю я. Даже с простейшими точечными камерами можно быстро добиться высокого разрешения, если рассеять горстку на площади тридцать миллионов квадратных километров.
Однако Дикс морщится, он все еще в сомнениях.
– Значит, оно видит снующих рядом фонов. Отдельные блоки – там и не собрали-то ничего толком. Откуда ему знать, что мы строим что-то опасное ?
Да оттуда, болван малолетний, что оно очень, очень умное. Неужто так трудно поверить, что этот, этот… – кажется, слово «организм» здесь слишком слабое, – попросту сообразил , какой цели служат эти недостроенные блоки, взглянул на наши прутики с камешками и точно угадал, к чему идет дело?
– Может, оно видит врата не в первый раз, – говорит Дикс. – А вдруг там есть еще одни?
Я качаю головой.
– Тогда бы мы уже заметили линзовые артефакты.
– Вы когда-нибудь встречали других прокладчиков?
– Нет.
Все эти эпохи мы были одни. Мы только и делали, что убегали .
В том числе от собственных детей.
Я провожу кое-какие расчеты.
– До осеменения сто восемьдесят два дня. Если сместиться сейчас, то для подгонки под новые координаты достаточно подкорректировать курс на несколько микроградусов. Целиком в пределах допустимого. Конечно, чем дольше мы тянем, тем рискованней угол.
– Исключено, – вставляет Шимп. – Мы уйдем от ворот на два миллиона километров.
– Сдвинь ворота. Сдвинь к херам, весь комплекс сдвинь. Очистительные установки, фабрики, астероиды эти долбаные. Если послать команду немедленно, то сотни-другой метров в секунду хватит с головой. Даже сборку останавливать не придется, будем строить на лету.
– С каждым таким сдвигом доверительный интервал по сборке будет увеличиваться. Вероятность ошибки превысит допустимые значения, а мы ничего не выиграем.
– А как насчет того факта, что у нас на пути разумное существо?
– Я уже сделал поправку на возможное присутствие разумных инопланетных форм жизни.
– Так, во-первых, тут никаких «возможно». Оно там и вправду есть , мать твою. И с нашим нынешним курсом мы его сшибем.
– Мы не заходим в зоны обитаемости никаких планетарных тел. Ни одного свидетельства наличия космических технологий не обнаружено. Текущее положение точки сборки отвечает всем консервационным критериям.
– Это потому, что люди, которые разрабатывали эти твои критерии, и помыслить не могли о живой сфере Дайсона!
Но я впустую сотрясаю воздух и понимаю это. Шимп может прорешать свои уравнения хоть миллион раз, но если в них не предусмотрено место для новой переменной, что ему делать?
Давным-давно, когда до разборок еще не дошло, у нас был допуск к изменению таких параметров. Когда мы еще не выяснили, что бунт организаторы тоже  предусмотрели.
Я пробую другой подход.
– Оценить потенциальную угрозу.
– Никаких данных в пользу этого.
– Да ты посмотри, сколько синапсов! У этого существа вычислительная мощность на несколько порядков больше, чем у всей цивилизации, которая нас сюда заслала! Неужели ты думаешь, что с таким умом можно прожить так долго и не научиться себя защищать? Мы принимаем за данность, что оно просит  нас сдвинуть ворота. А что, если это не просьба? Что, если нам всего лишь дают шанс одуматься, пока оно не взяло дело в свои руки?
– У него же нет  рук, – доносится с другой стороны оперконтура. И ведь Дикс даже не издевается, просто он до того тупой, что мне хочется проломить ему башку.
Я стараюсь не повышать голоса.
– Может, они ему и не нужны.
– Ну и что оно сделает, заморгает нас до смерти? Оружия у него нет. Оно и мембрану контролирует не полностью. Сигнал распространяется слишком медленно.
– Наверняка мы не знаем . О чем я и говорю. Даже и не пытались выяснять. Черт, да ведь мы же обслуживающий персонал, а на месте сборки у нас только и есть, что кучка строительных фонов, насильно переделанных под научные цели. Мы можем просчитать кое-какие элементарные физические параметры, но нам неизвестно, как именно мыслит это создание, какие у него могут быть естественные средства защиты…
– Что тебе требуется выяснить? – спрашивает Шимп, само спокойствие и рассудочность.
«Да ничего тут не выяснишь! – хочу заорать я. – О чем знаем, с тем и работаем! К тому времени, когда фоны начнут исполнять наши команды, дороги назад уже не будет! Сраная ты железяка, мы же вот-вот убьем существо, которое умнее, чем все жившие на свете люди, вместе взятые, а тебе лень даже перекинуть нашу автостраду на соседний пустырь?»
Только если сорваться вот так, то шансы Острова на выживание, конечно же, упадут от низких до нулевых. Так что я хватаюсь за единственную оставшуюся соломинку: вдруг имеющихся данных все-таки хватит. Раз уж о сборе новых речи не идет, придется обойтись анализом.
– Мне нужно время, – говорю я.
– Не вопрос, – откликается Шимп. – Можешь не торопиться.

Шимпу мало убить это создание. Еще и плюнуть на труп хочет.
Под видом помощи в анализе он пытается деконструировать Остров, разъять его на части и втиснуть в примитивные земные стандарты. Рассказывает мне о бактериях, которые жили припеваючи, поглощая излучение в миллионы радов, и плевать хотели на глубокий вакуум. Показывает снимки неубиваемых малюток-тихоходок, имевших свойство сворачиваться калачиком и дремать при температурах, близких к абсолютному нулю; они чувствовали себя как дома и в глубочайших морских впадинах, и в открытом космосе. Будь у этих беспозвоночных милашек время и условия, окажись они вне Земли – и кто знает, как далеко бы зашло их развитие? Ведь могли же они пережить гибель родной планеты, прицепиться друг к другу, образовать подобие колонии?
Какая феерическая чушь.
Пытаюсь узнать что могу. Изучаю алхимию фотосинтеза, преображающего свет, газ и электроны в живую ткань. Постигаю физику солнечного ветра, который туго натягивает пузырь вокруг 428-й, высчитываю минимальные метаболические характеристики жизненной формы, способной отфильтровывать органику прямо из эфира. Поражаюсь скорости мышления этого существа – почти той же, с какой летит «Эри», на несколько порядков быстрее, чем у любых млекопитающих с их нервными импульсами. Возможно, тут нечто вроде органического сверхпроводника: материя, по которой замороженные электроны в холодной пустоте распространяются почти без сопротивления.
Я знакомлюсь с фенотипической изменчивостью и приспособляемостью, этим небрежным эволюционным механизмом без четкого фокуса, основанным на случайностях и позволяющим видам существовать в инородных средах обитания и обзаводиться новыми чертами, которые им прежде были не нужны. Возможно, именно так у жизненной формы без всяких естественных врагов появились зубы, когти и готовность их использовать. Выживание Острова зависит от того, способен ли он убить нас; я обязана найти факты, которые превратят его в угрозу.
Но в итоге во мне лишь растет уверенность, что я обречена на провал, – как выясняется, насилие по своей природе планетарное  явление.
Планеты жестоки к своим детям – эволюционным процессам. Сама их поверхность располагает к войне: ресурсы плотно сосредотачиваются на участках, которые можно защищать и отнимать. Из-за силы тяжести приходится растрачивать энергию на скелет и сосудистую систему, вечно быть настороже, ведь идет нескончаемая садистская кампания, цель которой – расплющить вас в лепешку. Чересчур высокий насест, один неверный шажок – и вся ваша драгоценная архитектура разбивается вдребезги. И даже если вы, избежав всех бед, смастерили себе какой-нибудь громыхающий бронированный каркас и под его защитой потихоньку выползли на сушу – так ли далек тот день, когда вселенной вздумается сбросить с небес астероид или комету и обнулить ваш таймер? Стоит ли удивляться, что мы растем с убеждением, будто жизнь – борьба, игры с нулевой суммой – Божий закон, а будущее всегда за теми, кто давит конкурентов?
Здесь же действуют совсем другие правила. В космосе по большей части мирно: ни суточных, ни сезонных циклов, никаких ледниковых периодов и глобальных потеплений, там нет диких колебаний между жаром и холодом, покоем и бурей. Повсюду вещества, предшествующие жизни: они есть на кометах, липнут к астероидам, рассеяны по туманностям шириной в сотни световых лет. Молекулярные облака лучатся органической химией и жизнетворной радиацией. Их необъятные пыльные крылья напитываются теплом из инфракрасной части спектра, отсеивают все самое опасное и порождают межзвездные питомники, в которых может углядеть что-то гибельное лишь какой-нибудь недоразвитый беженец с самого дна гравитационного колодца.
Дарвин здесь превращается в абстракцию, бестолковую диковину. Этот Остров доказывает, насколько лживо все, что нам твердили об устройстве жизни. Живущий энергией солнца, идеально приспособленный, бессмертный, он не побеждал в борьбе за существование: где же все хищники, соперники, паразиты? Вся жизнь, окружающая 428-ю, образует один огромный континуум, грандиозный пример симбиоза. Природа здесь – не окровавленные клыки и когти. Здесь она протягивает руку помощи.
Не имея способностей к насилию, Остров пережил целые миры. Не обременяя себя технологиями, превосходит интеллектом цивилизации. Он неизмеримо умнее нас и…
И он безобиден. Почти наверняка. С каждым часом я все больше уверяюсь в этом. Да способен ли он хотя бы вообразить  врага?
Я вспоминаю, как называла его первое время. «Мясной пузырь». «Циста». Теперь кажется, что такие слова граничат с кощунством. Снова я их не произнесу.
Кроме того, есть и другое наименование – если Шимп поступит по-своему, то оно подойдет больше: труп на обочине. И чем дальше, тем сильнее во мне страх, что гадская машина права.
Если Остров и способен защищаться, то как именно – ни хрена непонятно.
– Знаешь, а ведь «Эриофоры» быть не может. Она нарушает законы физики.
Мы находимся в одной из ниш для экипажа, рядом с нижним хребтом корабля, – отдыхаем от копаний в библиотеке. Я решила начать с азов. Во взгляде Дикса ожидаемая смесь растерянности и недоверия: настолько идиотские утверждения и опровергать не нужно.
– Да-да, – заверяю я его. – Для ускорения корабля с такой массой требуется слишком много энергии, особенно на околосветовых скоростях. Это мощность целого солнца. Люди полагали, что если мы когда-нибудь и долетим до звезд, то разве что на корабликах размером с палец. А вместо экипажа – виртуальные личности, записанные на чипы.
Это чересчур абсурдно даже для Дикса.
– Ошибка. Без массы нет притяжения. Если бы «Эри» была такая маленькая, она бы просто не работала.
– Но что, если эту массу нельзя сместить? Не существует ни кротовин, ни каналов Хиггса – то есть перекинуть свое гравитационное поле по курсу следования никак не получится. Твой центр масс расположен точнехонько… ну, в твоем центре масс.
Фирменная судорога, она же качание головой.
– Но все это существует!
– Конечно. Только мы очень долго про такие вещи не знали.
Он взволнованно постукивает ногой по полу.
– В этом вся история нашего вида, – объясняю я. – Мы уверены, что во всем разобрались, разгадали все тайны, а потом кто-нибудь наталкивается на крохотный фактик, который не укладывается в парадигму. Когда мы пытаемся заделать трещину, она лишь растет, а там и оглянуться не успеваешь, как рушится вся картина мира. Так случалось не раз и не два. Сегодня масса ограничение, завтра уже необходимость. Вещи, которые нам вроде бы известны, – они меняются, Дикс. И мы должны меняться вместе с ними.
– Но…
– А Шимп не меняется. Принципам, которым он следует, десять миллиардов лет, и фантазии у него – нуль. На самом деле ничьей вины тут нет, просто люди не знали, как еще обеспечить стабильность миссии на такой долгий срок. Им требовалось, чтобы мы действовали согласно плану, так что они придумали штуку, не отступающую от планов; но они также знали, что все меняется , – и для того-то здесь мы , Дикс. Для решения проблем, с которыми Шимп не справляется.
– Ты про то существо, – говорит Дикс.
– Про него.
– Шимп прекрасно справился.
– Как? Решив его убить?
– Мы не виноваты, что оно у нас на пути. Угрозы оно не представляет…
– Да мне без разницы, представляет или нет! Оно живое, оно разумно, и убить его для того лишь, чтобы расширить какую-то там инопланетную империю…
– Человеческую  империю. Нашу .
Внезапно руки Дикса перестают дергаться. Он становится неподвижен, как камень. Я хмыкаю.
– Да что ты знаешь о людях?
– Я сам  человек.
– Трилобит ты ебаный. Ты хоть видел, что появляется из этих ворот после запуска?
– В основном ничего. – После паузы, поразмыслив: – Ну, один раз были… корабли, кажется.
– Ну а я видела гораздо больше твоего, и, поверь мне, если эти создания вообще  когда-то были людьми, то та стадия давно позади.
– Но…
– Дикс… – Сделав глубокий вдох, я пытаюсь вернуться к теме. – Слушай, тут нет твоей вины. Все твои знания – от кретина, который катит по старой колее. Но мы это делаем не ради Человечества, не во имя Земли. Земли давно нет , разве ты не понимаешь? Солнце выжгло ее через миллиард лет после нашего отправления. На кого бы мы сейчас ни работали, они… они с нами даже не разговаривают.
– Да? Тогда зачем продолжать? Разве нельзя просто взять и… и прекратить?
Он и вправду не знает.
– Мы пытались, – говорю я.
– И?
– И твой Шимп обрубил нам все жизнеобеспечение.
В кои-то веки ему нечего сказать.
– Это машина , Дикс. Ну как ты не поймешь? Она запрограммирована . Измениться она не может.
– Мы тоже машины, только сделанные из других материалов. И все равно же меняемся .
– Неужели? А мне вот показалось, ты так присосался к этой своей титьке, что даже не посмел выключить мозговой линк.
– Так я получаю информацию . Причин что-либо менять нет.
– А как насчет того, чтоб хоть изредка вести себя как человек, черт бы тебя побрал? Чуточку сблизиться с людьми, которым, может, придется спасать твою убогую жизнь, когда ты в следующий раз высунешь нос из корабля? Хватит таких причин? Пока что, не стану скрывать, у меня к тебе доверия нуль. Я даже не точно знаю, с кем сейчас говорю.
– Я не виноват. – Впервые на его лице отражается что-то вне привычной гаммы из страха, замешательства и сосредоточенности математика-дурачка. – Это из-за вас, все  из-за вас. Вы говорите… криво . И думаете  криво. Вы все так делаете, и мне от этого больно . – В его чертах проступает жесткость. – Мне даже и не нужно было вас поднимать, – рычит он. – Я вас не хотел . Я и сам бы провел сборку, я же сказал Шимпу, что могу…
– Только Шимп рассудил, что меня все равно надо будить, а ты ведь всегда под него прогибаешься, правда? Потому что сраному Шимпу лучше знать, он твой босс , он твой бог . И из-за этого мне приходится вставать и нянчиться с безмозглым савантом, который не способен даже распознать приветствие, пока не ткнешь носом куда надо. – На задворках сознания что-то предостерегающе щелкает, но меня уже понесло. – Хочешь настоящий образец для подражания? Нужно кем-то восторгаться? Так забудь про Шимпа. Забудь про миссию. Посмотри вперед, а? Посмотри, какое существо твой драгоценный Шимп задумал уничтожить – просто из-за того, что оно оказалось у нас на пути. Да оно лучше нас всех. Умнее. Оно миролюбивое и не желает нам зла, совсем не…
– Откуда вы можете это знать? Этого знать нельзя!
– Нет, просто ты не знаешь, потому что ты гребаный заморыш . Любой нормальный троглодит понял бы все в ту же секунду, но ты …
– Бред! – шипит на меня Дикс. – Вы психопатка. Вы плохая .
– Это я-то плохая?!
Какой-то частью разума я улавливаю в своем голосе нездоровый визг, от которого шаг до истерики.
– Для миссии.
Дикс разворачивается и уходит.
В руках появляется боль. Удивленно опускаю глаза: я так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Снова разжать их удается с большим усилием.
Я почти вспоминаю это чувство. Когда-то оно было со мной все время. Давным-давно, когда все имело значение, когда азарт еще не выродился в ритуал, а ярость не остыла, чтобы стать презрением. Когда Сандей Азмундин, вечная воительница, не довольствовалась оскорблениями в адрес недоразвитых детей.
Тогда мы были раскалены добела. Некоторые участки корабля до сих пор выжжены и непригодны для жизни. Я помню это чувство.
Чувство, что ты по-настоящему проснулась.

Япроснулась, я одна, а дебилов больше, и это меня уже достало. Существуют правила, есть факторы риска, и будить мертвых без весомой причины не положено, ну да и хрен с ним. Я вызываю подкрепление.
У Дикса должны быть и другие родители, как минимум, отец – не от меня же он получил Y-хромосому. Подавляя в себе тревогу, сверяюсь с судовой декларацией, запрашиваю последовательности генов, нахожу соответствия.
Хм. Из других родителей – один лишь Кай. Интересно, это просто совпадение, или Шимп сделал слишком прямолинейные выводы из нашего бурного секс-марафона в районе Большого Провала, у созвездия Лебедя? Да какая разница. Он твой в той же мере, что и мой. Кай, пора взять на себя ответственность…
О нет. Вот дерьмо. Нет, только не это.
(Существуют правила. И факторы риска.)
Три сборки назад, гласит запись. Кай и Конни. Оба сразу. Один из воздушных шлюзов заклинило, до следующего оказалось слишком далеко. Между ними отыскался запасной аварийный ход. Оба все-таки сумели вернуться, но к тому времени жесткое фоновое излучение изжарило их прямо в скафандрах. После этого несколько часов они дышали, говорили, двигались и плакали, как будто по-прежнему были живы, но их внутренности в это время разрушались и кровоточили.
В ту смену бодрствовали еще двое, которым и пришлось разгребать бардак. Измаил и…
– Э-э-э, но вы же говорили…
– Тварь!
Я вскакиваю и с размаху бью его по лицу. Десять секунд горя – и яростное отрицание, которого хватило бы на десять миллионов лет. Я чувствую, как подаются его зубы. Он падает на спину, глаза – большие, как линзы телескопа, губы уже заливает кровь.
– Вы говорили, я могу вернуться!.. – визжит он, отползая от меня подальше.
– Урод, он же был твоим отцом! Ты знал , ты был  там! Он умер у тебя на глазах, а ты мне даже не сказал!
– Я… я…
– Почему ты не сказал мне, придурок? Это Шимп тебе велел солгать, да? Ты…
– Я думал, вы знаете!  – кричит он. – Как вы могли не знать?!
Все бешенство вытекает из меня, как воздух через пробоину. Я бессильно опускаюсь на адаптокресло и прячу лицо в ладонях.
– Это же есть в журнале, – хнычет он. – Там все есть. Никто ничего не скрывал. Как вы могли не знать?
– Я знала, – вяло отзываюсь я. – Точнее, я… я…
Точнее, я не  знала, но ничего такого уж неожиданного тут нет, на самом-то деле. Просто спустя какое-то время… перестаешь интересоваться.
Существуют правила .
– Вы даже не спрашивали, – тихонько произносит мой сын. – Как они там.
Я поднимаю голову. Дикс широко раскрытыми глазами пялится на меня с противоположного конца каюты, прислонившись к стене; он слишком напуган, чтобы прошмыгнуть мимо меня к двери.
– Что ты здесь делаешь? – устало выговариваю я.
Его голос срывается. Ответить Диксу удается со второй попытки:
– Вы сказали, что я могу вернуться. Я выжег свой линк…
– Ты выжег свой линк.
Сглотнув, он кивает, потом вытирает кровь тыльной стороной ладони.
– Как к этому отнесся Шимп?
– Он… машина  не возражала, – говорит Дикс, до того откровенно подлизываясь ко мне, что в этот миг я действительно готова поверить – может, он тут и вправду сам по себе.
– Значит, ты попросил у него разрешения. – Он хочет кивнуть, но у него все написано на лице. – Не надо пудрить мне мозги, Дикс.
– Вообще-то… он сам это и предложил.
– Понимаю.
– Чтобы мы могли поговорить, – добавляет Дикс.
– И о чем же ты хочешь поговорить?
Он утыкается взглядом в пол и пожимает плечами.
Я встаю и подхожу к нему. Он напрягается, но я качаю головой и развожу руками.
– Все нормально. Нормально.
Приваливаюсь спиной к стене и сползаю на пол, рядышком с ним.
Несколько минут мы просто сидим.
– Как же давно это случилось… – говорю я наконец.
Он недоуменно смотрит на меня. Что вообще означает «давно», в нашем-то случае? Я делаю еще одну попытку.
– Знаешь, говорят, будто такой вещи, как альтруизм, не существует.
Его глаза на мгновение стекленеют, затем в них вспыхивает паника; я догадываюсь, что он пытался запросить в системе определение и потерпел неудачу. То есть мы и в самом деле одни.
– Альтруизм, – начинаю объяснять я. – Бескорыстие. Когда расстаешься с чем-то сам, чтобы помочь другому. – Кажется, он понимает. – Говорят, будто любой бескорыстный поступок в конечном счете сводится к манипуляциям, родственному отбору, взаимным выгодам и тому подобным вещам, но это заблуждение. Я…
Закрываю глаза. Это трудней, чем я ожидала.
– Я была бы рада просто знать , что с Каем все нормально, что Конни в порядке. Даже если бы ничего от этого не выгадывала, если бы мне это чего-то стоило. Даже если б не оставалось ни единого шанса встретиться с ними еще хотя бы раз. За такое можно заплатить почти любую цену – лишь бы знать, что с ними все хорошо. Лишь бы верить , что с ними все хорошо.
С ней ты виделась пять сборок назад. С ним не попадала в одну смену от самого Стрельца. Ну и что? Они же просто спят. Может, в следующий раз.
– Поэтому вы и не проверяете, – медленно выговаривает Дикс. На нижней губе у него пузырится кровь; он, похоже, не замечает.
– Да, не проверяем.
Только вот я проверила, и теперь их нет. Оба сгинули. Остались лишь заимствованные у них нуклеотиды, которые Шимп утилизировал в виде этого неполноценного и неприспособленного создания, моего сына. Мы с ним единственные теплокровные существа на тысячи световых лет, и как же мне сейчас одиноко.
– Прости меня, – шепчу я, а потом наклоняюсь и слизываю запекшуюся кровь с его разбитых губ.
Когда-то на Земле – тогда еще существовала некая Земля – водились такие мелкие зверьки, которых называли кошками. Одно время и у меня был кот. Бывало, я часами смотрела, как судорожно подергиваются во сне его лапки, усы и уши – это он преследовал воображаемую добычу в каких-то неведомых декорациях, которые рисовал его спящий мозг.
У моего сына такой же вид, когда Шимп червем вползает в его сны.
Это даже не метафора, все буквально: кабель присосался к его голове, словно какой-то паразит; поскольку линк выжжен, информация поступает по старому доброму оптоволокну. Или, скорее, ее закачивают насильно; яд просачивается в голову Дикса, а не наоборот.
Меня здесь быть не должно. Разве я только что не закатила скандал, когда вторглись в мое  личное пространство? («Только что». Двенадцать световых лет назад. Все относительно.) Однако Диксу в этом смысле терять нечего: ни украшений на стенах, ни намека на творчество или хобби, ни мультимедийной консоли. Сексуальные игрушки, которые есть в каждой каюте, лежат на полках без дела. Я бы подумала, что он сидит на антилибидантах, если б недавно не убедилась в обратном.
Что я тут делаю? Может, это какой-то извращенный материнский инстинкт, пережиток родительской подпрограммы эпохи плейстоцена? Неужели я до такой степени робот, неужели мозговой ствол заставляет меня караулить своего ребенка?
Своего партнера ?
Не так уж важно, любовник это или личинка: его жилище – пустая оболочка, Дикса в ней не ощущается. Есть лишь тело, разлегшееся на кресле, – пальцы подергиваются, глазные яблоки подрагивают под опущенными веками, реагируя на образы, возникающие в ускользнувшем куда-то разуме.
Они не знают, что я здесь. Любопытные глаза Шимпа мы выжгли миллиард лет назад, ну а мой сын не знает потому… потому что сейчас для него никакого «здесь» не существует.
Как же мне быть с тобой, Дикс? Все это сплошная бессмыслица. Даже жестикуляция у тебя такая, будто тебя вырастили в резервуаре, – но ведь я далеко не первый человек, с которым ты сталкиваешься. Ты вырос в хорошей компании – с людьми, которых я знаю и которым доверяю. Доверяла. Как же тебя угораздило переметнуться на другую сторону? Почему они дали тебе ускользнуть?
И почему не предупредили меня?
Да, существуют правила. Угроза слежки во время долгих глухих ночей, угроза… новых утрат. Но ведь такое – это уже из ряда вон. Мог ведь кто-нибудь оставить мне подсказку, завернув ее в хитрую метафору, чтобы один тупица не догадался…
Я бы многое отдала за то, чтобы подключиться к этой трубке и увидеть то, что видишь ты. Разумеется, так рисковать нельзя; я выдам себя, чуть только затребую что-нибудь помимо скорости передачи данных, и…
Секундочку.
Скорость слишком низкая. Такой не хватит даже на графику хорошего качества, не говоря уже про тактильные и обонятельные ощущения. В лучшем случае ты пребываешь сейчас в некоем контурном мире.
Но вы только посмотрите на него. Пальцы, глаза… совсем как кот, которому снятся мыши и яблочные пироги. Так и я грезила о давно сгинувших горах и океанах Земли, пока не осознала, что жить в прошлом – лишь один из способов умереть в настоящем, и не более того. Скорости едва-едва набирается даже на тестовый шаблон; однако тело твое свидетельствует, что ты погружен в полноценную иную реальность. Какими же неправдами машина внушила тебе, что эта жидкая кашка – целое пиршество?
Зачем ей вообще это понадобилось? Данные лучше усваиваются, когда их можно потрогать, послушать и попробовать на вкус; наши мозги рассчитаны не на сплайны и точечные диаграммы, а на более насыщенные впечатления. В самых сухих технических сводках чувственного и то больше, чем здесь. Зачем калякать схематичных человечков, когда можно писать маслом и голограммами?
Зачем вообще что-либо упрощают? Чтобы сократить число переменных. Чтобы управлять неуправляемым.
Кай и Конни. Это как раз была пара хаотичных, неуправляемых массивов данных. До несчастного случая. До того как схема упростилась .
Кто-нибудь должен был предупредить меня на твой счет, Дикс.
Может, кто-то и пытался.

Ивот случается так, что мой сын покидает гнездышко, влезает в жучий панцирь и отправляется на обход. Он идет не один: в вылазке на корпус «Эри» его сопровождает телеоп Шимпа – на случай, если Дикс оступится и понесется в звездное прошлое.
Может, все так и останется банальными учениями; может, этот сценарий – все системы управления резко отказали, Шимп и его дублеры недоступны, вся техническая часть внезапно навалилась на плечи живых людей – по сути своей не более чем генеральная репетиция катастрофы, которая никогда не произойдет. Но даже самый невероятный сценарий за время жизни вселенной может подобраться к воплощению, поэтому мы и делаем что положено. Мы практикуемся. Задерживаем дыхание и выныриваем наружу. Времени всегда в обрез: на такой скорости фоновое излучение при синем смещении изжарит нас за несколько часов, даже если мы в панцирях.
С тех пор, как я в последний раз воспользовалась коммуникатором в своей каюте, родились и погибли целые миры.
– Шимп.
– Я тут, как и всегда, Сандей.
Мягкий, беззаботный, дружелюбный тон. Непринужденный ритм бывалого психопата.
– Я знаю, чего ты добиваешься.
– Не понимаю.
– Думаешь, я не вижу, что происходит? Ты готовишь новую смену. Со старой гвардией слишком много бед, поэтому ты хочешь начать с чистого листа, с людьми, которые не помнят прежних времен. С людьми, которых… которых ты упростил .
Шимп молчит. С камеры дрона поступает сигнал: Дикс карабкается по нагромождениям базальта и металлокомпозитов.
– Но воспитать ребенка в одиночку тебе не под силу.
А он пробовал: в декларации нет ни одной записи о Диксе вплоть до его подростковых лет; тогда он попросту появился , и никто не задавал вопросов, потому что никто никогда…
– Полюбуйся, что ты с ним сотворил. Он прекрасно справляется с задачками на условия типа «если – тогда». Числовые массивы и DO-циклы щелкает как орешки. Но он не умеет мыслить. Не способен на простейшие интуитивные прыжки. Ты похож на… – Мне вспоминается земной миф – из той эпохи, когда чтение еще не казалось таким бесстыдным разбазариванием жизни. – …волка, который пытается воспитать человеческое дитя. Ты показываешь ему, как передвигаться на четвереньках, стараешься внушить ему стайное чувство, но не можешь научить его ходить на задних ногах, разговаривать и быть человеком, потому что ты полный кретин, Шимп, и теперь ты наконец-то это осознал. Потому ты и подбросил его мне. Решил, что я его для тебя подправлю.
Я делаю вдох – и свой главный маневр:
– Но он мне никто, понимаешь? Он хуже, чем никто, он – обуза. Шпион, дурак, только кислород переводит. Назови хоть одну причину, почему бы мне не запереть шлюз и не оставить его снаружи – пускай себе жарится.
– Ты его мать, – говорит Шимп, потому что начитался про родственный отбор, а нюансов не понимает, слишком туп.
– Ты идиот.
– Ты его любишь.
– Нет. – В груди у меня застывает ледяной комок. Мой рот выдает слова – взвешенные, без всякой интонации. – Я любить не умею, безмозглая ты машина. Как раз поэтому я здесь. Неужели ты вправду думаешь, что твою драгоценную бесконечную миссию доверили бы стеклянным куколкам, которые не могут жить без отношений?
– Ты его любишь.
– Я могу убить его, когда захочу. И поступлю именно так, если ты не сдвинешь врата.
– Я тебе не дам, – добродушно заявляет Шимп.
– Это же совсем несложно. Просто сдвинь врата, и мы оба получим то, чего хотим. Ну или можешь упереться и попробовать как-то увязать необходимость материнского пригляда с моим твердым намерением свернуть шею этому маленькому засранцу. Впереди у нас долгий путь, Шимп. И может выясниться, что меня не так легко выкинуть из уравнения, как Кая и Конни.
– Ты не сумеешь сорвать миссию, – замечает он чуть ли не с нежностью. – Вы уже пытались.
– Сейчас речь не о срыве миссии. Ее лишь надо чуть-чуть притормозить. Отбросить твой оптимальный сценарий. Или спасаем Остров, или твой прототип умрет, другого конца у этой сборки не будет. Выбор за тобой.
Соотношение цели и средств тут элементарное. Шимп способен высчитать его в один миг. Однако молчит. Пауза затягивается. Ищет другой вариант, не иначе. Обходной путь. Уточняет истинность самих посылок сценария, пытается сообразить, всерьез я говорила или нет, и могут ли все его познания о материнской любви быть настолько ошибочны. Копается, наверное, в статистике внутрисемейных убийств, подыскивает лазейку. Не исключено, что она даже существует. Только Шимп – не я, в нашем случае простая система старается понять более сложную, и это дает мне преимущество.
– Будешь мне должна, – произносит он наконец.
С трудом удерживаюсь от хохота.
– Что?
– Иначе я скажу Диксу, что ты угрожала его убить.
– Валяй.
– Ты же не хочешь, чтобы он знал.
– Да мне чихать, знает он или нет. Ты что, думаешь, он попытается убить меня в отместку? Что я потеряю его любовь ?
На последнем слове делаю акцент, растягиваю его, чтобы подчеркнуть нелепость.
– Ты потеряешь его доверие. А вам здесь необходимо друг другу доверять.
– Угу. Доверие. Вот он, фундамент этой сраной миссии.
Шимп хранит молчание.
– Но чисто теоретически… – говорю я чуть погодя. – Допустим, я соглашусь. И что же именно я буду тебе должна ?
– Услугу, – отвечает Шимп. – Которую окажешь в будущем.
Мой сын парит на фоне звезд, не подозревая, что его жизнь висит на волоске.

Мы спим. Шимп неохотно вносит поправки, корректируя мириады мелких траекторий. Я встаю по будильнику каждые пару недель, не жалея своей свечки на тот случай, если врагу вздумается выкинуть еще какой-нибудь номер; но пока что он, кажется, ведет себя прилично. DHF428 приближается к нам скачка́ми, как в покадровой съемке, чередой бусин, нанизанных на бесконечную нить. Фабричный сектор на наших дисплеях смещается к правому борту: очистительные установки, резервуары, нанозаводы, рои фонов, которые размножаются, пожирают и перерабатывают друг друга в защитные экраны и электрические схемы, буксиры и запасные детали… Отборные кроманьонские технологии расползаются по вселенной, мутируя и выбрасывая метастазы, словно какая-то броненосная раковая опухоль.
А между ними  и нами  ширмой повисла переливчатая форма жизни – хрупкая, бессмертная и немыслимо чуждая, самим необыкновенным фактом своего существования низводящая все достигнутое моим видом до уровня грязи и дерьма. Я никогда не верила в богов, в абсолютное добро и зло. Только в то, что одни вещи работают, а другие нет. Все прочее – фокусы для отвода глаз, для манипуляции рабсилой вроде меня.
И все-таки я верю в Остров, потому что верить и не требуется. Его не нужно принимать на веру: он маячит прямо перед нами, его существование – эмпирический факт. Мне никогда не постичь его разума. Обстоятельства его происхождения и эволюции останутся тайной. Но я его вижу : он так огромен, ошеломляющ, так далек от всего человеческого, что просто не может не быть лучше нас и всего, что получилось бы из нас со временем.
Я верю в Остров. Чтобы спасти его, я поставила на кон собственного сына. И убила бы Дикса в отплату за его смерть.
Может, еще убью.
Столько миллионов лет прожито впустую, но наконец-то я совершила нечто достойное.

Подлетаем.
Передо мной выстраиваются прицельные сетки, вложенные одна в другую, непрерывная гипнотическая череда перекрестий, нацеленных на мишень. Даже сейчас, за считаные минуты до пуска, расстояние делает будущие врата невидимыми. Момента, когда нашу цель можно будет разглядеть невооруженным глазом, не настанет. Мы пронизываем ушко слишком быстро: не успеешь и моргнуть, а оно уже позади.
Или же, если мы хотя бы на волосок ошиблись при корректировке курса – если траектория длиной в триллион километров сдвинется хотя бы на тысячу метров, – нас ждет смерть. Тоже мгновенная.
Приборы показывают, что курс выбран точно. Шимп докладывает мне о том же. «Эриофора» падает вперед, бесконечно увлекаемая в пустоту своей же магически смещенной массой.
Я переключаюсь на камеру дрона, передающего картинку с места строительства. Это уже окошко в историю – даже теперь отставание по времени составляет несколько минут, – но прошлое и настоящее сближаются с каждой корсекундой. Темный абрис новеньких врат зловеще вырисовывается на фоне звезд, это огромная разинутая пасть, предназначение которой – пожирать саму реальность. Сбоку выстроились в вертикальные колонны фоны, очистительные установки, сборочные узлы; работа закончена, необходимость в них отпала, попутного уничтожения не избежать. Мне почему-то жаль их. Всегда. Мы не можем подбирать их и уносить с собой, использовать при новых сборках: законы экономики действуют везде, и они гласят, что выгоднее использовать инструменты по одному разу и выбрасывать их.
Кажется, Шимп принимает это правило ближе к сердцу, чем можно было ожидать.
Во всяком случае, мы не тронули Остров. Так хотелось бы задержаться… Первый контакт с по-настоящему инородным разумом, и чем все ограничилось? Помигали друг другу фарами. Над чем размышляет Остров, когда не молит о пощаде?
Я подумывала, а не спросить ли его. Можно было бы встать пораньше, когда временна́я задержка из непреодолимой преграды превратится в банальное неудобство, и наметить некий гибридный язык, который позволит прикоснуться к истинам и принципам разума, превосходящего разум всего человечества. Что за детские фантазии… Остров существует далеко за пределами гротескных дарвиновских процессов, которые сформировали мое собственное тело. Здесь не может быть общности и единения умов. Ангелы не ведут разговоров с муравьями.
До запуска меньше трех минут. Я вижу свет в конце тоннеля. «Эри», поневоле ставшая машиной времени, едва уже заглядывает в прошлое; я могла бы задержать дыхание почти на все те секунды, за которые «тогда» превратится в «сейчас». Все приборы по-прежнему подтверждают, что мы нацелены верно.
Тактический дисплей начинает попискивать.
– Получен сигнал, – объявляет Дикс. И действительно, в самом центре оперконтура вновь замигала звезда. У меня екает сердце: неужели ангел все-таки заговорил с нами? Может, это «спасибо»? Рецепт спасения от тепловой смерти? Только…
– Оно же прямо  по курсу, – бормочет Дикс, а у меня от внезапной догадки встает комок в горле.
Две минуты.
– Мы ошиблись в расчетах, – шепчет мой сын. – Не туда сдвинули врата, надо было дальше…
– Туда, – отзываюсь я. Именно туда, куда указал Остров.
– Но он же все равно перед нами!  Посмотри на звезду!
– На сигнал посмотри, – говорю я.
Потому что это отнюдь не продуманная система дорожных знаков, которым мы следовали последние три триллиона километров. Тут все почти… наобум, что ли. Все сделано второпях, в панике . Это резкий испуганный вскрик существа, застигнутого врасплох, и на реакцию у него – какие-то секунды. И хотя прежде я никогда не видела такой последовательности точек и завихрений, мне совершенно ясно, что до нас пытаются донести.
Стоп. Стоп. Стоп. Стоп.
Мы не останавливаемся. Нет во вселенной силы, способной хотя бы замедлить нас. Прошлое сливается с настоящим: «Эриофора» проскакивает через центр врат за одну наносекунду. Ее холодное черное сердце цепляется своей невообразимой массой за какое-то отдаленное измерение и силой вытаскивает корабль за собой. За нами разверзается готовый портал, расцветает слепящим ореолом, смертельным для всего живого на всех волновых диапазонах. Наши хвостовые фильтры плотно закупориваются.
Опаляющий волновой фронт устремляется за нами во мрак, как бывало уже тысячи раз. Со временем, как всегда, родовые муки утихнут. Червоточина привыкнет к своему ошейнику. И, возможно, мы будем еще близко и успеем бросить взгляд на очередное непостижимое чудище, что вынырнет из волшебных врат.
Интересно, заметите ли вы труп, оставшийся после нас?

– Может, мы чего-то не поняли, – произносит Дикс.
– Мы не поняли почти ничего, – говорю я.
DHF428 за нами сползает в красную область спектра. В камерах заднего вида мигают линзовые артефакты – врата стабилизировались, и червоточина уже работает, радужным пузырем выдувая из громадной металлической пасти пространство, время и свет. Мы будем поглядывать через плечо, пока не пройдем рэлеевский предел, хотя к тому времени и смысла давно не останется.
Впрочем, пока что никого не видно.
– Может, мы напутали с расчетами, – продолжает Дикс. – Допустили ошибку.
Наши вычисления были верны. Не проходит и часа, чтобы я не перепроверила их. Просто у Острова имелись… враги, получается так. Как минимум – жертвы.
Хотя кое в чем я не ошиблась. Этот засранец и вправду умен. Разглядел нас, сумел наладить контакт и использовал в качестве оружия , угрозу собственному существованию превратил в…
Думаю, слово «мухобойка» годится не хуже всех прочих.
– Может, шла война, – бормочу я. – Может, он нацелился на чужую недвижимость. Или это была какая-нибудь… семейная склока.
– Может, он не знал , – подсказывает Дикс. – Думал, что на тех координатах никого нет.
«Откуда у тебя такие мысли? – удивляюсь я. – Какое тебе вообще дело?» И тут до меня доходит: ему нет дела – до Острова, во всяком случае. Не более чем раньше. Эти радужные версии он придумывает не для себя.
Сын пытается меня утешить.
Только сюсюкаться со мной не стоит. Какой же я была дурой: позволила себе уверовать в жизнь без конфликтов, в разумность без греха. Какое-то время я существовала в мире грез, где в жизни нет места манипуляциям и эгоизму, где каждому не приходится отстаивать свое существование за счет других. Я обоготворяла то, чего не могла понять, хотя в финале все стало ясно донельзя.
Но теперь я поумнела.
Все закончилось: еще одна сборка, еще одна веха, еще один растраченный кусочек жизни, который не приблизил нас к завершению миссии. Неважно, каких успехов мы добиваемся. Неважно, хорошо мы делаем свою работу или нет. Фраза «задача выполнена» на «Эриофоре» не имеет смысла; в лучшем случае это ироничный оксюморон. Однажды нас может постигнуть неудача, но финишной черты не предвидится. Мы будем вечно ползти по вселенной, как муравьи, и тащить за собой свою чертову сверхмагистраль.
Мне столько еще всего предстоит узнать.
По крайней мере со мной сын. Он научит.